Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

…

Воздух свистел мимо головы, когда он спикировал на выжженную-черную-землю, поджав лапы к груди и брюху. Он приземлился с грохотом грома. Рогатый-двуногий-без-меча обернулся и посмотрел на него, удивленный, испуганный.

Помоги.

Рогатый-двуногий понял и подбежал к нему. Забрался ему на спину.

Он по-волчьи побежал к подножию серой-каменной-горы.

…

Муртаг вздрогнул, приходя в себя, дезориентированный.

У его колен застонала Алин, ее веки дрогнули.

Новые звуки рушащегося камня донеслись из дыры, словно гора перемалывала сама себя на куски, и поднялся ужасающий, режущий слух скрежет.

Земля содрогнулась под Муртагом, когда он схватил Итрин и заставил себя подняться. Он закашлялся. Сгустки крови вылетели изо рта, влажные и липкие.

Он хотел исцелить и себя тоже, но сил не было. Пока нет. Но он понимал, что если в ближайшее время не займется своей колотой раной, то уже никогда этого не сделает.

Сильный подземный толчок заставил его пошатнуться. По всей пещере кристаллы трескались и разлетались вдребезги, падая на пол с мелодичным звоном: какофония разорванной музыки.

Тревога переросла в страх, когда Муртаг попытался представить, что может заставить горы трястись. Бахель мертва, так что… Была ли какая-то доля истины в верованиях Драумаров, нечто большее, чем просто ядовитые испарения, сочащиеся из скал вокруг Нал Горгота?

Он не сводил глаз с провала. Ему нужно было знать.

Острие Итрина скрежетало по камню, пока он брел к зияющей пустоте. Каждый шаг давался с трудом, и с каждым шагом росло нежелание заглядывать за каменный край и смотреть на то, что таилось внизу.

Но он продолжал подкрадываться всё ближе, всё его тело было напряжено от боли и ужаса.

Земля под ним судорожно дернулась. Он отшвырнул Итрин, падая на бок. Обжигающая боль сковала конечности, в глазах побелело, а затем всё почернело.

…

Пасть серой-каменной-горы зияла перед ним. Он колебался. Внутри таились боль, страх, сети-цепи-холода и теснота оков. Но Всадник-Муртаг был в опасности, ему нужна была помощь.

Он сделал шаг вперед, но остановился и заскулил. Страх был слишком велик. Живот скрутило, как от больной-плохой-жгучей-еды.

— Чего ты ждешь? — рявкнул рогатый-двуногий.

Он оскалился, зарычал, а затем мотнул головой и отвернулся от отвратительной дыры. Два мощных прыжка — и он снова взмыл в воздух, поднимаясь кругами над жестким-зияющим-склоном-горы.

И он ненавидел себя за это.

…

Муртаг судорожно вдохнул. Где он?

Кусок кристалла размером с кулак прокатился по полу рядом с его головой. Он вздрогнул. Используя Итрин как костыль, он поднялся на ноги, держась за бок. Торн не придет. Эта мысль была почти такой же болезненной, как и сама рана. Ему хотелось бы как-то утешить дракона, но сейчас были проблемы поважнее. И всё же эта мысль оставалась зазубренной иглой в его разуме.

В отчаянии, задыхаясь, он потащился вперед.

Призматическое мерцание исказило зрение Муртага. На мгновение ему показалось, что он находится где-то в другом месте, в другом времени, на выжженной равнине, продуваемой бесконечным ветром…

Он потряс головой. Нет. Собрав последние крохи сил, он, пошатываясь, преодолел оставшиеся пару ярдов до дыры и рухнул перед ней на колени.

С опаской заглянул за край.

Внизу зияла тьма, мягкая, как драконьи крылья, и создающая ощущение безмерной глубины. Сначала глаза не могли ни за что зацепиться в пустоте, но затем он различил едва заметное движение, похожее на то, как течет огромная теневая река.

Дым поднимался вверх ревущим столбом.

Несмотря на все его попытки увернуться, горячее облако окутало его, обжигая глаза и забивая нос и горло.

Он отшатнулся назад, ударился о камень, и реальность снова покинула его.

…

Рогатый-двуногий кричал на него и бил по плечу. Он не обращал внимания на двуногого, не отрывая взгляда от пасти в горе. Всаднику-Муртагу было больно, и от этого было больно ему.

Двуногий закричал громче, и на этот раз он услышал слова: «Что ты за зверь? Ты дракон или ползучий червь?! Возвращайся! Иди!»

Его чешуя встала дыбом, и он взревел, когда оскорбление распалило его гнев. Затем он сложил крылья, спикировал и приземлился на ломающую-кости-землю у подножия горы.

Прежде чем решимость успела покинуть его, он побежал вперед, в черную-сырую-пахнущую-яйцами-дыру.

Серые-каменные-стены сомкнулись вокруг. Воздух густой, удушливый. Пространство слишком маленькое, не пошевелиться, не подумать, слишком тесно. Как в тюрьме в Урубаене. Убийца-драконов склоняется над ним, показывая мелкие зубы, жесткие-железные-кольца, жалящие удары кнутов…

Он не мог продолжать. Он хлестнул обрубком-хвоста и заскулил.

Тогда рогатый-двуногий погладил его по шее и сказал: «Ты нужен своему Всаднику, дракон. Подумай о нем. Сделай это для него, а не для себя. Ради других мы можем быть сильными».

Слова проникли в его разум, осели там. Он вцепился в них с отчаянной силой. Всаднику-Муртагу нужна была помощь. А Всадник-Муртаг всегда помогал ему.

Выбор был только один. На самом деле он всегда был только один, но до этого момента он боялся признаться себе в этом.

Первый шаг дался немыслимо тяжело.

Второй — почти так же.

Третий был просто ужасно трудным.

Четвертый дался быстрее, а затем он уже полз вперед, как четырехлапый-без-крыльев, принюхиваясь в поисках добычи. Пещерный-страх никуда не ушел, по-прежнему казалось, что горячее-кровавое-сердце вот-вот разорвется, но он мог двигаться. Он мог сражаться. Он мог помочь.

Он взревел снова.

…

Горечь покрыла нёбо Муртага — резкая, едкая, ядовитая. Он пришел в себя, кашляя и отплевываясь, и каждая очищающая судорога отдавалась агонией в груди.

Он сморгнул слезы, едва способный сфокусировать взгляд. Торн уже в пути. Это осознание принесло столько же страха, сколько гордости и облегчения. Если то, что таилось в провале, может навредить Торну, Муртаг будет не в силах его защитить.

Он перекатился обратно на колени и снова заглянул за край бездны, страшась того, что может увидеть. Как и прежде, он уловил смутное ощущение грузного движения в мутном, задымленном пространстве под горой.

Он потянулся мыслями вниз. Ничего живого там не было. И всё же… Он расширил зону поиска, раскрыв свой разум и распространяя сознание так далеко вглубь, как только мог. Всё шире и шире, пока не растянулся тонкой, как мыльная пленка, пеленой, и тогда он почувствовал…

Он почувствовал разум.

Разум, такой же необъятный, как сами горы. Сознание, настолько далекое от его собственного, что с тем же успехом он мог бы быть муравьем, цепляющимся за бок невообразимо огромного зверя. Мысли этого разума были холодными, медлительными сущностями — темными ледяными островами, дрейфующими в вялом течении. И всё это пронизывало ощущение зловещего умысла, древней,