Муртаг: Мир Эрагона - Кристофер Паолини

Желтое пламя охватило деревянные поделки. В одно мгновение плод годовых трудов был отдан огню: они обугливались, трещали и вскоре должны были превратиться в пепел. Но жители деревни не выказали ни малейшего сожаления. Напротив, они приветствовали вспышку радостными криками, и Бахель, казалось, осталась довольна этим зрелищем.

И снова она хлопнула в ладоши. — Ведите новообращенных!

Муртаг ожидал увидеть шеренгу молодых жителей деревни, готовых принять на себя обязанности старших. Вместо этого воины Бахель вывели во двор тех самых жалких пленников, которых пригнали в Нал Горгот перед тем… перед тем, как Дыхание Азлагура затуманило его мозг и сломило волю.

Среди пленников был Увек. Запястья и лодыжки ургала были закованы в кандалы, губы оттянуты, обнажая клыки. От этого зрелища Муртага пронзила тревога. Насколько он знал, сектанты ни разу не выводили Увека из камеры с тех пор, как они с Торном прибыли в деревню. То, что они сделали это сейчас, не предвещало ничего хорошего.

Пленников согнали в кучу перед помостом. Гора горящих статуй подсвечивала их со спины корчами пламени, отбрасывая их изможденные длинные тени к северу.

Бахель оглядела пленников с преувеличенным вниманием. Затем она достала из рукава платья маленький хрустальный флакон, спустилась с помоста, откупорила его и выдохнула клубящееся содержимое в лица отшатывающихся пленников. Пар облепил их головы, и Муртаг видел, как он проникает в их рты и носы, когда они неизбежно делали вдох.

Он инстинктивно задержал дыхание, надеясь, что ни один клочок пара не снесет в его сторону.

С удовлетворенным видом Бахель вернулась на трон. Возвысив свой хрипловатый голос, она произнесла: — Мечтайте же теперь, неверующие, как все живущие здесь, в Нал Горготе. Те из вас, кто готов присягнуть на верность Азлагуру Пожирателю, и кто готов присоединиться к нам как преданный член ордена Драумаров… шагните вперед.

Пленники переминались с ноги на ногу и смотрели друг на друга ошарашенными взглядами. Затем добрых три четверти из них неровной толпой шагнули вперед. Увека среди них не было. Он так и остался стоять позади всех: зубы оскалены, руки упираются в кандалы, пальцы скрючены, как когти.

Уголки губ Бахель изогнулись. — Превосходно. Я приветствую вашу мудрость. Вы будете посвящены в таинства нашего ордена, и пелена обыденной жизни спадет с ваших глаз перед истиной, которую мы разделяем. Подходите. Поклянитесь мне и Азлагуру.

Один за другим пленники, шагнувшие вперед, опускались на колени перед Бахель и приносили клятву верности. Хоть они и не использовали древний язык, удушающее ощущение присутствия возросло, волоски на руках и шее Муртага встали дыбом, и он почувствовал гудение в воздухе, словно огромная сила перетекала через Бахель к ее новым последователям.

Жутковатый свет загорелся в глазах мужчин и женщин, когда они заканчивали произносить клятвы. С каждого из них Грив снимал кандалы, и они отходили к остальным собравшимся сектантам с выражением изумления и — как показалось Муртагу — страха на лицах.

— А что с этими строптивыми отщепенцами? — спросил Лирет, и его голос звонко разнесся над двором. Он указал на Увека и остальных пленников, отказавшихся сдвинуться с места.

— Жертва Азлагуру, — сказала Бахель. — В которую включен и ты, Увек Говорящий-с-Ветром! Твое время истекло, и я больше не стану тратить на тебя свои силы. Не теперь, когда у меня есть Всадник, чтобы исполнять мою волю.

Она поднялась и положила руку на плечо Муртага, сжав пальцы. Даже сквозь одежду острые кончики ее ониксовых когтей причиняли боль. — Идем, Цареубийца. Присоединись ко мне, чтобы преподнести это священное подношение Азлагуру. Сегодня мы умилостивим нашего грозного повелителя, ты и я вместе. Ты будешь смотреть, как я орудую кинжалом, что достался мне от Саэрлита, а затем наступит твой черед, и кровь польется рекой, и земля почернеет от нее, как почернеет она в тот день, когда Азлагур восстанет от Своего сна и обрушит Свою месть на этот край. — Ее глаза горели возбуждением. — Идем. Сейчас.

Сердце Муртага заколотилось, когда ведьма взяла его за руку и повела к алтарю. Сектанты и пленники расступались перед ними; это зрелище напомнило ему свадьбы при дворе, на которых председательствовал Гальбаторикс — мрачная, зловещая фигура, ожидающая во главе парадной залы, чтобы даровать свое королевское благословение.

На другом конце двора Торн зашевелился в своих кандалах — тщетный протест. Не глядя на него, Бахель приказала: «Лежать», и он покорно затих, но его глаза метали сдерживаемые искры огня.

Нет, — подумал Муртаг, увидев покрытую пятнами поверхность алтаря. Он не мог этого сделать, его нельзя было заставить это сделать. Он этого не допустит. Не…

Бахель хлопнула в ладоши, и ее воины подтащили к ней первого из оставшихся пленников. Это был румяный простолюдин, одетый в грубую домотканую рубаху. У него была короткая, нестриженая борода, отчего казалось, будто его подбородок и верхняя губа вымазаны в грязи. Челюсти были плотно сжаты, а брови нахмурены, но он был явно напуган; Дыхание Азлагура всё еще удерживало его в своей власти, и, похоже, лишило всякой воли к сопротивлению или побегу.

— Держите его и обнажите ему грудь, — велела Бахель громко и четко.

Воины втащили пленника на алтарь и прижали к камню. Один из них ножом разрезал рубаху, чтобы обнажить грудь мужчины, и тот издал тихий стон.

Муртаг ухватился правой рукой за край плаща и начал перебирать ткань пальцами, нащупывая спрятанный в подгибе бриллиант.

Сектанты начали песнопение, и объединенная мощь их голосов ударила в воздух и землю, как огромный барабан. Этот звук был соблазнительным, завораживающим, всепоглощающим; он заставлял Муртага желать присоединиться к ритмичному чтению, раствориться в крике толпы и стать единым целым с сектантами.

Двигаясь в такт песнопению, Бахель вытащила кинжал с черным лезвием из ножен на поясе и вознесла его над головой. С того места, где стоял Муртаг, силуэт ножа четко вырисовывался на фоне садящегося солнечного диска, острый, как ядовитый зуб змеи.

Его палец коснулся бриллианта в подгибе.

Кинжал Бахель опустился, стремительный, как падающая стрела.

Пленник издал глухой хрип, когда лезвие пронзило его сердце, и всё его тело вытянулось в струну. Он задергался, но воины крепко держали его на месте.

Кровь брызнула к небу, когда Бахель вытащила кинжал. Затем она переместила руку ниже и, пока мужчина булькал и ловил ртом последний вздох, — начала вспарывать ему живот.

Муртаг смотрел. У него не было выбора. Сама по себе кровь его не пугала. Он выпотрошил немало животных на охоте, и видел — и совершал — немало кровавых