Дух сильнее плоти - Елена Владимировна Вержбловская

необычная, плотная. И отчётливая уверенность, что мама действительно, реально только что была здесь. Дня два я прожила какая-то притихшая. Всё думала: «Что-то должно случиться…» А через несколько дней меня вызвали к начальнику, и там мне было объявлено, что пришло распоряжение из Москвы — немедленно освободить по постановлению Тройки, пересмотревшей моё «дело» заочно. И уже через несколько дней я ехала в поезде освобождённая, ехала обратно, но к своей прежней жизни я не вернулась никогда. Вскоре началась война. Мой муж так и погиб в заключении, в лагере, а моя жизнь пошла по такому пути, по которому я никогда не предполагала идти.

За много лет я ещё только один раз увидела маму во сне. Она показалась мне в ярком свете и очень далеко, но около неё было так хорошо, так невыразимо спокойно, что я крикнула: «Мама! Хочу к тебе». Она молча улыбнулась мне, и я проснулась с твёрдой уверенностью, что ей хорошо и что мы обязательно встретимся.

В моей жизни после возвращения было немало очень трудных периодов. Два раза в особенно трудное для меня и, как мне казалось, совершенно безнадёжное, безвыходное время, я очень чётко чувствовала рядом с собой мамино присутствие. Это было наяву, днём. Я не видела её, но как бы осязала, даже слышала её шаги. Она была рядом, всё время рядом, бок-о-бок, как двойник. Я шла — и она шла; я садилась — и она садилась. Она сливалась со мной. Это было настолько реально, что я протягивала свои руки и смотрела на них, чтобы убедиться, что это действительно мои руки, а не мамины, потому что она тоже протягивала свои руки вместе с моими. «Значит мне так трудно, что мама знает — мне одной не справиться! Или, может быть, ещё труднее будет, кто же поможет, кроме неё?» — так думала я. И я за все годы моей долгой жизни никогда не забывала мамины слова: «Помни, я… пять лет буду за тебя отбывать!» И всегда, когда я решалась на что-то трудное, мучительное для природной сущности моего «я», я говорила — это за тебя, для тебя, мама, за эти «пять лет», которые ты несёшь за меня там, в невидимом мире…

Брат… Я видела его только один раз во сне через несколько дней после его смерти. Он был в одежде, очень похожей на одежду моего мужа (Близнеца), каким я видела его после его смерти, — в серовато-голубоватой. И так же, как и Близнец, он держался несколько наклонно к земле, не касаясь ногами, как бы в состоянии невесомости. Мы хотели приблизиться друг к другу и не могли. Какая-то невидимая сила относила его от меня. «Не уходи от меня, не уходи», — просил он. «Но это ты уходишь от меня, а не я», — закричала я и проснулась. Было очень тяжело на душе.

Елена Владимировна Вержбловская умерла в начале августа 2000 года, прожив почти целый век. В последние годы она полностью ослепла. За ней трогательно и верно ухаживали сёстры-монахини. Она тоже была монахиней, и имя её иноческое было — Досифея, что означает — данная Богом.

Её голос, спокойный и ясный, трепетно, как птица, звенел в телефонной трубке. Она вся была — деликатность, погружённость в собеседника, самоотрешенность. Она умела дружить.

Её духовный опыт, её «откровенные рассказы странника» шокировали новизной — как шокирует первый в жизни аэроперелет.

Она умела слушать — не перебивая, вникая в суть, не осуждая, понимая абсолютно всё. Потому и тянулись к ней священники и миряне — ощущая сердцем близость Неба к этим небесно-голубым, уже невидящим глазам.

Десять, двадцать лет назад мы пересказывали друг другу её невыдуманные истории, ходившие в самиздате. Как она, девочка из еврейской интеллигентской семьи, сама себя покрестила. Как следователь, избивавший её на Лубянке, вдруг стал причёсывать гребёнкой её слипшиеся от крови волосы... Мистический кружок самых страшных советских лет. Её возлюбленный — Близнец, погибший в сталинских лагерях. Свёртываемость времени и пространства, которую Елена испытала на себе как мистический и вместе с тем житейский факт. Таинственная связь с умершими и их ужасающе-жертвенная помощь нам, посыпаемая из иных, потусторонних слоёв бытия...

Вёе это завораживало и потрясало — как и безупречная, до наивности прозрачная, отчаянная прямота Елены, простодушная добросовестность духовидца, кем, несомненно, она была.

Её вера, неяркая и трезвая, являлась тем более достоверной. Потому что человек с таким духовным опытом, заглянувший в такие бездны — и с таким зарядом сомнения, такой дерзновенно честный и бесстрашный человек — был свидетелем мощным и убедительным.

Меня потрясло её частное письмо, ставшее частью самиздатской литературы, — смиренное размышление о богоизбранности еврейского народа и тяжёлой, страшной цене, которую за это надо заплатить. Потрясло настолько, что, с разрешения Елены Владимировны, я включил его в свой роман «Вожделенное отечество» (эта глава книги называется «На крёстном пути (частное письмо)», и я хотел бы, чтобы авторство Елены Вержбловской, бывшее нашей с нею тайной, стало теперь известным).

Беззащитная, неловкая, не очень счастливая на своём обыденном жизненном пути (чему свидетельство — её стихи), инокиня Досифея служила опорой и поддержкой мне и многим — душа живая, бессмертная, прозревавшая вечную радость и свет, дававшая утешение и надежду.

Её очень недостаёт. В бытии пробита брешь — окно в инобытие.