Дух сильнее плоти - Елена Владимировна Вержбловская

Странное ощущение необычного всё больше охватывало меня. Я увидела, что не только Близнец движется вокруг меня, но в движении было всё: двигалось небо, двигалась земля. Ветер летел навстречу мне со страшной силой и, тем не менее, не сбивал с ног, а как-то поддерживал меня, и дуновение его было необыкновенно мягким. Небо было совсем близко, казалось, что достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться до него. Оно было голубоватого цвета и всё светилось удивительным светом. Светилось без солнца, солнца не было совсем на этом небе. Деревья, растущие по краям дороги, сделались очень высокими. Как и ветер, они неслись навстречу мне. Их ветви достигали неба. Тёмные, без листьев, они походили на громадные руки, которые как бы ограждали небо от нас, чтобы мы не прикасались к нему. Двигалось всё, кроме меня; у меня было ощущение, что я стою на месте. Я почти не чувствовала себя, своего тела.

«А помнишь “Лес”? — сказал Близнец. И он начал читать стихи нашего любимого поэта: «…может быть, тот лес — душа твоя, может быть, тот лес — любовь моя, или, может быть, когда умрём, мы в тот лес отправимся вдвоём». — «Да, — сказала я и зарыдала ещё сильнее. — Вдвоём… но ты-то, ты уже… там… А я, как же я? Что теперь будет со мной?».

Я увидела, что Близнец волнуется, оттого что не может успокоить меня, что мои слёзы причиняют ему боль, и всё же не могла справиться с собой. Горе моё не уменьшалось.

«Не надо, не надо, — говорил он, — перестань плакать. Ведь я буду всегда рядом, всегда вместе».

Движение вокруг меня усиливалось. Теперь небо было не только надо мной. Оно показывалось то сбоку, то снизу, как быстро меняющиеся кадры в кино. Деревья мелькали, и я видела их или огромными так близко, что они почти задевали меня, или далеко-далеко, совсем маленькими. И Близнец двигался не так, как вначале. Тело его приняло положение пловца. Он больше не шёл, он летел, и полёт его был стремительным и быстрым, повороты резки и угловаты. Он носился вокруг меня. Когда он приближался ко мне, он походил на птицу, которая бьётся о стекло, но я уже не чувствовала его прикосновений, даже таких лёгких, как крылья бабочки. Когда он удалялся, он летел более плавно, совсем низко, кругами над землёй, как летают ласточки перед грозой. В общем движении и мелькании всё сливалось перед глазами, и я постепенно переставала видеть его. Он исчезал. В последний раз я услышала его голос, слабый, как будто издалека: «Не плачь… теперь всегда с тобой, всегда вместе…» Затем какое-то мгновение не было ничего. Темнота. И я увидела, что иду уже по улицам города, и поликлиника, где работала Софья Людвиговна, совсем близко. Всё тихо, ветра нет. Далёкое, серое небо, грязноватый снег. (Было начало марта и снег терял свою чистоту). По моему лицу не переставая текли слезы, и в душе была пустота и отчаяние. Я вошла в поликлинику и постучала в дверь кабинете, София Людвиговна вышла в белом халате и шапочке и с удивлением смотрела на меня. «Всё кончено, — сказала я, — он умер». — «Откуда вы?» — спросила Софья Людвиговна. — «Как откуда? Из Перебор, — ответила я. — Я пришла за ключом от вашей комнаты, мне надо уезжать. Здесь я больше не нужна. Никогда. Он умер».

Она с ещё большим удивлением взглянула на меня, затем на стену, где висели большие круглые часы. — «А вы действительно были в Переборах?» — спросила она. — «Ну конечно, — ответила я. — Где же ещё я могла быть?» Она опять посмотрела на часы. Я взглянула тоже и увидела, что часы показывают четверть двенадцатого. «Часы стоят», — подумала я. Как раз в это время я сидела на скамейке у станции в Переборах. — «Вас, наверное, кто-нибудь подвёз на машине?» — спросила Софья Людвиговна. — «Нет, — ответила я, продолжая смотреть на часы, — нет, я пришла пешком. Он умер, его нет больше и ничего нет… Я пришли за ключом». И тут я увидела, что минутная стрелка дрогнула и передвинулась. Часы шли.

«Идите домой, отдохните, — с участием сказала Софья Людвиговна, протягивая ключ. — Я постараюсь помочь вам с отъездом. У меня есть знакомый шофёр, он ездит на грузовой в Москву и, может быть, возьмётся провезти вас».

И вот я опять в Москве, пустынной, затемнённой Москве военного времени. Уже смеркалось. Контуры домов сливались с серым асфальтом и серым небом. Вся моя прошлая жизнь, всё, чем я жила, оставило меня навсегда. Я была совершенно одна в молчаливой, серой пустыне. Я должна была возвратиться к людям, которые не понимали меня, с которыми мне было трудно, и я знала, что никогда не смогу полностью войти в их среду. Как мне не хотелось идти, как мне было страшно идти! Я с трудом передвигала ноги. Моё тело стало очень тяжёлым, каждый шаг как бы вдавливал меня в землю и отдавался в ушах. Казалось, что от моих шагов на асфальте должны были оставаться глубокие следы. Чемодан оттягивал мне руку, как будто там был тяжёлый груз. Маленький чемодан с продуктами, которых было так немного и которые были не нужны. Я часто останавливалась, чтобы перевести дыхание, потом опять шла. И каждый шаг мог отдалить меня от той страны… И каждый шаг мог приблизить меня к той стране, где нет ни смерти, ни расстояния, ни времени.

Я шла.

Нас было трое, и мы были одни в высоком холодном храме. Алтарь ничем не отгорожен, и мы сидели против него; мне было немного страшно. Вошёл наш хозяин, он был также хозяином этого храма. Он был пастырь — пастырь небольшого литовского селения и пастырь большого количества людей, которые приезжали к нему со всех сторон. Мы тоже приехали сюда издалека, и у каждой из нас была своя цель, своя нужда. Он встал на колени и молился перед алтарём. Затем подошёл к нам, сел рядом и заговорил: «Сейчас мы будем заниматься медитацией. Я скажу о двух мировосприятиях или мироощущениях —