Дух сильнее плоти - Елена Владимировна Вержбловская
Мы уезжали, и он пошёл немного проводить нас. Эти дни прошли так необыкновенно, что трудно было поверить в их реальность. Каждый день был заполнен молитвой, стремлением ближе понять, соединиться, молиться вместе, проникнуться их традицией, их культурой. Мы жили рядом с человеком, у которого жизнь не расходилась со словом, с христианином-воином, который нёс в мир Христа и проповедовал Его. Он говорил с нами и для нас, и мы должны претворять его слова в жизнь. Он остановился, мы простились и дальше пошли одни. Через несколько шагов я оглянулась. Он всё ещё стоял и смотрел нам вслед. Я оглянулась в тот момент, когда он быстрым жестом перекрестил нас. Он стоял — высокий, в кепке и потёртом пальто и был бы похож на литовского крестьянина, если бы из-под короткого пальто не было видно его сутаны.
Мама
Наша связь с умершими… с близкими, любимыми, друзьями и родными… Мне кажется, что нет человека, будь он самый убеждённый атеист, который не задумывался бы: а что там?.. Неужели всё — умер и нет человека, как будто и не было его?! И как бы в компенсацию решительного отрицания загробной жизни провозглашаются утверждения: «Человек умер, но дело его живёт»; погибший пограничник как бы невидимо продолжает стоять в рядах, и его имя произносится наряду с именами живых; к могиле неизвестного солдата приходят осиротевшие близкие, не знающие, где погибли их родные и друзья, приносят цветы и своё горе, чтобы как-то, всё-таки, почувствовать своих умерших и т. д. Всё это всем известно, и пишу я об этом потому, что думаю, что должна передать своё личное общение, свою связь с умершими, очень ясную и реальную. Эта связь поддерживала меня, влияла на меня и изменяла мою жизнь.
Я очень любила свою мать. Нас, детей у неё было только двое — я и мой брат, старше меня на два с половиной года. Мама нас горячо любила, но брат внутренне был ближе, роднее и я, конечно, ревновала. Маму я любила больше всех на свете. И сейчас, оглядываясь на свою прожитую жизнь, могу подтвердить, что больше всего на свете я любила маму.
Мы выросли, мама осталась жить с братом и его семьёй, меня же жизнь увела далеко, совсем по другому пути.
Как-то раз мама задумчиво спросила меня: «А ты в самом деле думаешь, что там что-то есть?» — «Конечно, — сказала я, — вот умрёшь, и сама увидишь!» — «А когда я умру, ты будешь приходить ко мне на могилу?» — «Нет, никогда! Но не будет дня в моей жизни, когда я не буду вспоминать о тебе!»
Мои слова оказались пророческими. Даже если бы захотела, я бы не смогла прийти к маме на могилу. Кладбище, где она похоронена, уже давно уничтожено.
Мама всегда утверждала, что Бога нет. Но у неё была какая-то связь со своим покойным отцом (моим дедушкой). Она особенно была близка с ним при его жизни, ближе, чем со своей матерью. Бывало, в трудное, голодное время девятнадцатого года, когда было особенно тяжело и, казалось безнадёжно, она утром просыпалась радостная и говорила: «Все уладится! Я видела во сне папу, и он сказал мне: “Не беспокойся, Анночка, всё будет хорошо!”» И действительно, всё улаживалось: неожиданно мы получили посылку ARA (с продуктами) или вдруг ордер на обувь, совершенно необходимую нам. Дедушка помогал…
Незадолго до маминой смерти, месяца за два, я увидела во сне дедушку и маму. Мама в то время была в больнице. Дедушка был немного не такой, как при жизни. Его седые волосы были длинными и очень белыми, и очень большая борода. При жизни он коротко стригся и носил небольшую бородку. На нём была яркая синяя одежда. Он взял маму за руку и стал быстро удаляться вместе с ней. Я бросилась вдогонку с криком: «Дедушка, не уводи маму! Зачем уводишь маму?!» И от своего крика я проснулась. Несколько дней у меня было тревожное чувство, но я успокаивала себя — «ведь это только сон». Но, к моему горю, это был не только сон. Вскоре мама умерла.
Мама умирала у меня на руках. Склонившись, я обнимала, поддерживала её и не могла поверить, что она умирает. А у неё уже начиналась агония. Она беспокойно металась по кровати и всё время твердила: «Леночка, мы теперь всегда будем жить вместе, никогда не расстанемся». — «Да, да, мама, никогда больше не расстанемся», — отвечали я; я не могла допустить, что она умирает. Я только накануне привезла её домой с колоссальными трудностями и так надеялась… Мама затихла, говорила всё тише, всё невнятней: «Мы никогда не расстанемся… только не отдавай меня…» Наверное, она хотела сказать — обратно в больницу… но уже нельзя было разобрать её слов. Внезапно она поднялась, села протянув руки, лицо её просветлело, стало совсем молодым и красивым, глаза были полны радостного и ликующего изумления. «Ах, — сказала она счастливым голосом, — ах», — и протянула руки к кому-то невидимому. Это длилось несколько секунд, затем она откинулась назад на подушку и несколько раз вздохнула всё тише и тише, закрыв глаза. Это был конец. Светлое, радостное выражение оставалось ещё часа 2–3, лицо было совсем молодое, прекрасное, преображённое. Затем через несколько часов всё исчезло. В комнате на постели лежал труп. Мама ушла. Больше я не входила в ту комнату, мамы там не было.
Все хлопоты — оформление, покупка гроба, кладбище, могила… всё это взял на себя мамин двоюродный брат. Я же была вся погружена в горе, которое было тем сильнее, потому что было совсем неожиданным. Я страшно тосковала. В то время я уже ушла от своего первого мужа и жила вдвоём со своей подругой. Ведь я так надеялась, что мама будет жить, и мы, наконец, будем по-настоящему вместе. Я всё время вспоминала свою жизнь в связи со всеми огорчениями, которые я доставляла маме, с болью я думала обо всех проявлениях