Дух сильнее плоти - Елена Владимировна Вержбловская
В Рыбинск я ехала не в первый раз, до войны нам давали свидания. Там я всегда останавливалась у знакомой моих друзей, врача Софьи Людвиговны. Она меня принимала очень радушно. Из Рыбинска надо было ехать в пригород, называемый Переборами — там находилось управление Рыбинским лагерем и там оформлялось разрешение на свидание с заключёнными. Ехать надо было на «кукушке» — так называли состав из нескольких вагончиков, который прицеплялся к старомодному паровозу. «Кукушка» ездила два раза в день. Утром в 9 часов поезд выезжал из Рыбинска, и через 50 минут прибывал в Переборы. Обратно из Перебор «кукушка» отправлялась в 6 часов вечера в Рыбинск. Другого сообщения не было.
До Рыбинска я доехала без осложнений. Документы проверяли очень поверхностно, пропуск не спрашивали. Тогда больше внимания обращали не на выезжающих из Москвы, а на ехавших в Москву. Софья Людвиговна, как всегда, гостеприимно встретила меня. На следующий день, в 9 часов утра я на «кукушке» поехала в Переборы. В управлении лагерями я с нетерпением смотрела, как начальник перебирает папки, отыскивая нужную, и мне казалось, что он намеренно медлит. Наконец он вытащил папку с делом Близнеца, полистал её, посмотрел на меня и сказал: «Умер недели две тому назад. Похоронен в общей могиле».
Некоторое время я стояла молча, оглушённая, затем повернулась и вышла. Я шла, вся сжавшись, сгорбившись от тяжести и боли нестерпимого горя. Но одновременно я как-то не отдавала себе отчёта в том, что произошло. Я не понимала — как же я могла быть ещё живой, если мой Близнец умер… Машинально добрела я до станции и села на скамейку. Затем до моего сознания дошло, что мне придётся ждать до 6-ти часов вечера — раньше поезда не будет. «Лучше пойти пешком, — подумала я. — Зачем мне здесь быть? Всё кончено». И я спросила у какого-то прохожего, нет ли прямой дороги на Рыбинск. Он указал мне дорогу. Она была похожа на мощёное гравием шоссе, по краям которого были пешеходные дорожки, обсаженные высокими деревьями. Я пошла по дорожке с левой стороны шоссе. Слёзы обильно текли по моему лицу. Я изнемогала от горя, от острой боли, от того, что часть моей души, большая часть моей души ушла от меня, оставила меня.
«Близнец, дорогой Близнец, не плачь так! Я здесь, с тобой, мы больше никогда не расстанемся, перестань плакать!» Внезапно я услышала голос Близнеца, услышала и увидела его.
«А ты помнишь, — теперь спрашиваю я, — дорогу в … никуда?»
«А ещё помнишь, — заговорили мы в один голос, как это часто с нами бывало, — Павелецкую дорогу, Катуар?» И лицо Близнеца стало серьёзным и грустным.
Это было летом. День уже кончался, и мы шли к станции. По дороге, навстречу нам двигалась толпа людей, странная, мрачная. Несмотря на ясное небо, казалось, что всё потемнело, что над этими людьми нависла чёрная туча. Они приблизились — это были заключённые, и они шли под конвоем. Их вели быстро, и они шли в полном молчании. Мы с Близнецом стояли, тесно прижавшись друг к другу, вдавившись спиной в кустарник, который рос по краям дороги. Один из заключённых проходил совсем близко от нас — он шёл, смотря вперёд ничего не видящими глазами. Он шёл и мочился на ходу, как скотина, которую гонят на убой и которой не дают остановиться. Он уже не был похож на человека. Мы возвращались домой подавленные и молчаливые. Моё сердце сжималось в тревоге. Может быть, оно предчувствовало, что скоро, очень скоро и нас вот так же погонят, как скот…
Он шёл рядом со мной, тонкий и лёгкий. Он был одет в какую-то мягкую, облегающую одежду, похожую на спортивный костюм. Ткань была серовато-голубоватого цвете и как будто светилась. «Не плачь, не плачь, — повторял он, — я теперь всегда буду с тобой. Всегда вместе».
«Близнец! — я не могла говорить, я рыдала. — Как же это всё случилось, как же мы теперь?!»
«Всегда будем вместе, — снова сказал он. — И опять будем бродить как прежде, по разным местам, и ты будешь опять каждому путешествию придумывать название. Всё как прежде».
Я любила придумывать разные названия нашим прогулкам по заглавиям прочитанных книг.
«Помнишь “Белое безмолвие”?» — засмеялся он. Помнила ли я? Ещё бы! Ослепительный снег, яркое солнце и блестящая лыжня. Близнец бежит впереди и скрывается за поворотом. Я устала и мне обидно. Но на повороте в снегу я вдруг увидела плитку шоколада и большой апельсин, похожий на маленькое солнце. Близнец стоит, опершись на палки, смотрит на меня и смеётся. И я тоже смеюсь. Как он умел побаловать меня, мой Близнец, подбодрить мою невзрослую душу.
«Не надо, не надо! Не вспоминай», — сказал Близнец. Он гладил меня по голове, он обнимал меня, но что-то отличало его от людей, и я сразу не могла понять, что именно. Я стала внимательно приглядываться к нему и увидела, что он не идёт, а как бы взлетает; его ноги почти не касались почвы, и сам он держался не прямо, а был в несколько наклонном положении по отношению к земле. Он всё время двигался и заходил то с одной, то с другой стороны. Он стремился стать как можно ближе ко мне, прижать меня к себе, обнять, утешить, но какая-то невидимая преграда мешала ему. Он старался преодолеть эту преграду и не мог. Я ощущала его прикосновения не больше, чем крылья ночной бабочки, когда она внезапно налетает и бьётся о лицо, о руки…
«Не вспоминай, Близнец, — повторил он. — Теперь всё другое. Подумай, как нам хорошо, ведь нам уже не нужно разрешение на свидание!»
Эти свидания! Одноэтажный деревянный домик за колючей проволокой. Внутри коридор и по обе стороны маленькие комнатки. Заключённых приводят вечером, утром уводят на работу. Вечером за дверью каждой комнаты раздаются голоса, чаще всего плач, иногда ссоры, ругательства. За нашей же дверью всегда был смех. Когда мы встречались, мы забывали всё, мы бросались