Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Сердце колотилось, но приняла как должное.

Знала, что в общественном мнении, в не таких уж и узких, как оказалось, кругах Ленинграда, она выглядит дико. Сидела днем в городском кафе, через пару столов молодая компания, их разговор был отчетлив:

— Бродский, Бобышев, Басманова! Три Б! Три Б! Какое выразительное столпотворение второй буквы алфавита на тесной площадке любви! — девушка, чем-то похожая на поэтессу Ахмадулину, задирая подбородок, обнажая хрупкое горло, восторженно всматривалась куда-то вдаль.

— Ага, — меланхолично отзывался один из спутников девицы, — три Б. Знаешь, как еще расшифровывают аббревиатуру?

— И как же?

— Б…дун, б…дун, б…дища.

— И кто же такое говорит?!

— Ну, говорят…

Дева хихикнула:

— И каждый, небось, жаждет оказаться на месте одного из этих Б. Один хотел бы славы небесной. Другой не прочь увести девушку у самого Первого Поэта.

— А ты?

— …а иная, — продолжала лукаво, — не отказалась бы поменяться местами с объектом соперничества. Как же сладко — быть любимой одним и уводимой другим! Так хочется почувствовать себя трепетной, дивноглазой оленихой! Той, что робко следит из кустов, как, сталкиваясь рогами на зеленой поляне, за нее бьются самцы!

— Рогами — это ты в самую точку!

Сердце билось от обиды. Суетливыми глоточками допила кофе. Одеваясь, рассматривала молодых людей почти брезгливо — к счастью, они не знали ее лица, — а после прошла, как мимо пустого места.

Этой дорогой ходила по старым улицам Ленинграда много раз — и сладко было вспоминать эти неспешные тропинки юности, когда свет в небе, а благодатный речной воздух — в тебе. Когда за тобой, казалось, трусит неспешно благодушный каменный лев, а счастье в ближнем и дальнем будущем казалось не только уместным, но и обязательным.

Но вот настало время псов, псов — она шла той же дорогой, невольно ловя себя на мысли, что старается ускорить шаг. Снега почти не было. Подслушанный разговор неприятно свербел в голове, а от выпитого тогда, при них, кофейного напитка почти тошнило. Все было теперь иначе — свет резал глаза, воздух пропах гнилью из подворотен, и даже маски львов со старинных домов смотрели на Марину с угрозой, передавая ее взглядами, как преступницу по этапу — от одного дома к дальнему другому.

С вызовом остановилась перед очередным каменным изваянием. И, кажется, между ними возник безмолвный диалог — где Марина говорила быстро, спутано, оправдываясь, а царь зверей осуждающе молчал.

Почти подходила к дому, как из ближней подворотни выскочила девица. Крупная, рыжая, в кошмарной синтетической шубке, она бросилась к Марине наперерез — и в этом была угроза.

Кажется, поджидали намеренно. Но кто? Поклонница Иосифа? В последние недели возникало опасение, что круг молчаливого осуждения, сложившийся вокруг нее, однажды прорвется, обернется брутальной физической атакой. Марина испуганно воздела руку — жест отчаяния, говорящий не столько о готовности к защите, сколько о капитуляции; глумливо улыбнувшись, дева схватила ее за запястье и потащила в подворотню. Львиная маска проводила их каменным взглядом — Марина не сопротивлялась.

В подворотне оказалась почти притиснутой к стене. Девица смотрела на Марину жестко, будто примериваясь, куда ударить. Иосиф сказал ей однажды — мужчины бьют сразу. А девушки — те вначале посмотрят, куда.

— Помните меня? — сказала незнакомка. — Мы виделись. Ну там, на лестнице…

— На лестнице?

Марина неуверенно кивнула. И озарило: а ведь действительно, виделись. Это с ней она столкнулась на лестничной площадке перед отъездом Оси в Москву: забирала стихи. Стоило ли, впрочем, вот так ей кивать? Что вообще делать, когда тебя бьют? И уже понимала — защищаться не будет. Нет сил. Пусть будет как будет.

— Сегодня вечером, в одиннадцать, — рыжая вдруг понизила голос. — Подумала, вам будет интересно… Нет, конечно, я понимаю — ныне у вас другой. Ну а вдруг?..

Девушка рассматривала ее во все глаза — и Марина начинала уже понимать: не для того, чтобы ударить. Так смотрят на идиота, на человека, оттолкнувшего свое счастье.

— Вечером? Вы про что? — спросила Марина.

— Ну, я про «голоса»… Оттуда, из-за бугра. Будет радиопередача — сегодня! Об Иосифе. Мир-то гудит. Есть на чем послушать?

— Нет, — сказала Марина. Но вспомнился маленький радиоприемник Иосифа, который все стоял на полке, и который по приезду из Москвы тот демонстративно не забирал. Вот и пригодился:

— А впрочем, найду…

— Ну тогда пока. Скорее — прощайте.

Сумрачно поведя глазами — налево, затем направо, словно проверяя, нет ли слежки. Плавно, элегантно выскользнула из подворотни. Через минуту, однако, вернулась — нервным, спешным шагом.

— Вы, верно, думали, бить вас буду?

Марина почти благодарно замотала головой, мол, ну что вы, нет!

— Думали. А за что бить-то? За то, что освободили поэта от себя? — Рыжая сделала многозначительную паузу. — Да тут, скорее, я бы даже поблагодарила… — И разъярившись: — А еще более — того, кто убил бы вас, гадюку: вот уж кого я бы поблагодарила. И от души…

Девушка презрительно окинула Марину взглядом, как бы прикидывая — а может все-таки ударить? И гордо покинула подворотню, уже без боязни, чуть ли не печатая шаг — а вот плевать на возможную слежку!

Марина постояла с минуту, унимая колотившееся сердце. Нет, не ради «голосов» остановила ее эта оторва. А чтобы высказать в лицо… Медленно вышла из подворотни. Как же это унизительно — выслушивать от незнакомых; уж лучше бы побили. Невольно оглянулась на каменную голову льва: тот делано смотрел в сторону. Так смотрит мужчина, ставший свидетелем нападения — но не вставший на защиту женщины.

Поздним вечером включила приемник, смотрела на него в терпеливом, задумчивом ожидании. Сценка из кафе с веселящимися молодыми людьми снова возникла в памяти. Люди, знавшие Бродского, Бобышева, ее саму — это пусть. Пусть говорят, им можно. В конце концов, они не просто свидетели, а почти участники драмы. Им, знающим историю лишь с одной стороны, и судить-то не дано объективно. А значит, простительны в какой-то мере их слова — пусть и неправедные. Но как могут обвинять люди, совсем их не знавшие? Питающиеся кухонными слухами, смакующие темные подробности чужой жизни? Передающие друг другу — иногда до нее доносили — россказни о неких роковых словах (не говорила она такого, не говорила!) Вещающие о тех самых сгоревших занавесках, мол, чуть ли не хотела спалить дом (какая чушь!) Жестокое, глумливое судилище, сбрасывающее участников любовной трагедии в одну выгребную яму…

Шуршал монотонно динамик, далекие радиоголоса с трудом пробивались сквозь завесу «глушилок». Мог ли знать