Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Но ведь раздавят, — тяжело, веско сказал Бобышев, глядя на здание суда.

— Это мы еще посмотрим, — неуверенно сказала Марина.

— Марина, а мы сейчас вместе? После всей этой свистопляски? — спросил вдруг Бобышев.

Понимала, почему спросил. Последние два месяца, с той ночи на даче, держалась с ним тепло, но все же поодаль. Череда событий задвинула все личное на задний план — арест Бродского, суд, его помещение в психушку… И затем еще один суд, окончательный. Все это затмило их «любовь». Для него же их отношения были вне кавычек, — мучился, переживал. Но терпел. Все время был рядом. И она ответила, сказала искренне:

— Да, Дима, мы вместе. Потерпи немного…

Он кивнул. Лицо его, гневливое, раздраженное, словно разгладилось.

— Я пойду, — сказал он. — Не знаю, как ты это терпишь, а я не могу здесь находиться.

И уже было отошел, но вернулся:

— У тебя нет ощущения, что Иосиф специально подставился? Лишь для того, чтобы стало больнее нам? Чтобы люди вскричали — смотрите, это он из-за них себя не бережет!

Промолчала.

— А вот мне все больше так кажется, — сказал Бобышев.

Окончания судебного процесса не дождалась. Понимала: все равно придется узнавать через третьи руки, а точнее — сами придут и все скажут. Домой возвращалась дальними путями — хотелось и прогуляться, и осмыслить. Все вертелись в голове слова Бобышева, что арест Бродского был им же и спровоцирован — в пику изменникам. Смотрите, до какого состояния вы меня довели! Наслаждайтесь, предатели! Ведь мог же уехать, скрыться. Вспоминая отчаяние, лихорадочное состояние, в котором Иосиф пребывал во время визита, препирательств на лестничной площадке, ничему бы не удивилась.

Если это так, своего он добился — теперь почти сожалела о деяниях в новогоднюю ночь.

— Марина! — окликнули со спины.

Голос показался чужим, незнакомым. Обернулась и распахнула удивленно глаза — Боря. Борька Тищенко.

— Ну здравствуй, Марина.

Почти не изменился. Одет не по-мартовски легко, тонкое, модное пальто, явно заграничное, лакированные туфли, непокрытая голова, но вот голос — другой, и даже очень. Словно бы старше, басовитей. Конечно, обрадовалась — ему, старому знакомому, так смело окликавшему. В дни, когда иные предпочитали делать вид, что не замечают.

Люди правы были насчет него, ох правы: перспективный, судя по виду, хорошо зарабатывает. Шли по улице, болтая о пустяках, ни слова о текущем — и ей это нравилось, нравилось: хотелось отвлечься, уйти от дурных мыслей. Возникли блестящие двери дорогого кафе — элегантно, приглашающе махнул рукой. Столик выбирал суетливо, смешно, придирчиво осматривая свободные. Но затем украдкой взглянул на самый дальний от входа — и быстро, решительно двинулся к нему.

Дождавшись, когда уйдет официантка, Борис склонил к ней горячий шепоток, возвращая к повестке дня:

— Марина, хочу, чтобы ты знала — я протестую.

— Против чего?

— Ну, всего этого. Да, ты ушла от меня к Иосифу. Но я продолжаю считать его другом! Но дело даже не в этом. Бросить вот так человека в темницу… Говорят, ссылка — дело почти решенное.

Продолжал говорить шепотом, но последние слова, «темница» и «ссылка», прозвучали и вовсе беззвучно. Показалось вдруг, что сейчас обернется — и действительно, он осторожно огляделся, не наблюдает ли кто. В тот момент и поняла отчетливо, что вызывало особенный протест в годы их отношений: его умение быть при власти, одновременно подбунтовывая против кормящей руки. Но ведь, если на то пошло, сам Иосиф никогда не шел против партии. «Я не против Советов, Марина, нет, — говорил он ей. — Я просто не с ними. А еще не терплю, когда мне указывают, что делать!»

Впрочем, было в их недолгом общении что-то еще, не дававшее ей покоя. Пыталась понять, что именно, когда расстались у выхода из кафе, и она пошла по улице, а он долго смотрел вслед. Обернулась, чувствуя неловкость — он с чрезмерным оживлением замахал рукой. Помахала в ответ, вновь пошла дальше — и вдруг поняла.

Он вел себя так, будто она до сих пор с Бродским. Словно не было никакого Бобышева. Он единственный говорил об их отношениях в настоящем времени, и даже сочувствие выразил… А ведь знает, конечно, о разрыве, в этом нет сомнений: в их среде слухи разносятся быстро. Горячая волна запоздалой благодарности возникла, метнулась комом в горло — Марина порывисто обернулась. Быстро входили и выходили из дверей кафе люди, двое стояли у входа, вертя зимними шапками, кого-то, видимо, ожидая — но Тищенко среди них не было.

И уже на подходе к дому поняла, что им должно делать дальше: ей и Бобышеву. Набрала знакомый номер из телефона-автомата.

— Мы вместе, Дима, вместе, — вновь повторила Марина, ей было важно подтвердить сказанное ранее.

После встречи с Тищенко стало как-то окончательно ясно, что прошлого не вернуть. Все уже сделано. Не вымолить ей прощения, сколько ни стой у здания суда. Они с Бобышевым отделены от прежнего мира. И отныне действительно вместе, хотят этого или нет. Их просто придавило друг к другу яростью времен, силами, что куда выше. Что для ее истерзанного бурей корабля Дима ныне и якорь, и бухта одновременно.

— Но нам нужно что-то делать, — продолжала Марина. — Как-то скрыться, что ли… Меня тут девица бешеная у дома подкараулила, поклонница Оси. Думала, изобьет.

— Уехать в другой город? А работа?

— А давай снимем квартиру? — сказала она. — Где-нибудь на тихих незнакомых улицах, где нас с тобой ни одна живая душа не знает.

— Мне только что звонили, перед тобой, — сказал Бобышев. — Суд окончен.

Замерла, ожидая вердикта.

— Ему дали пять лет.

— Пять лет ссылки?!

— Высылки, если быть точным.

— А разница?

— Говорят, в нюансах, поймет только юрист, — сухо, деловито вещал из трубки Бобышев. Он словно успокоился: любимая с ним, и на ближайшие пять лет будущее более или менее предопределено. — Я займусь поисками жилища, обещаю, Марина. Рад, что ты предложила.

1.

В феврале 1965 года снег глушил землю с особенным ожесточением — яростно, неукротимо, будто в конце времен. А затем вдруг все прекратилось. К концу месяца в воздухе уже тянуло стылой весной, на земле вокруг деревьев образовались темные круги — и от них исходил незримый свет нового цикла жизни. У природы, да и у людей, пробуждались новые чувства; Марине же требовалось разобраться со старыми. С кем она сейчас — с Бобышевым? Но если с ним, то к чему