Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Выпила не разбирая, что придется, напиток горький и острый, следом еще — что-то легкое и сладкое.

Снизу, от лыжников, грянула музыка, Дмитрий подхватил ее в танце. Кружась, она ловко ухватила со стола горящую свечу. Вдруг засмеялась, вначале в кулачок, а потом уже не скрываясь. Хохотала во весь голос — и плевать, пусть все слышат. Кружились в танце по косому полу, свеча задела занавеску — и казалось, слегка, но огонь резво полез по материи. Кто-то закричал: «Пожар! Горим!» — но скорее с весельем, чем с испугом, словно речь шла о новогоднем фейерверке. Возникла суматоха, забегали люди. Марина все не могла сдержать смеха, чувствовала на себе в ответ чужие неприязненные взгляды — но ей было все равно.

Заканчивалась пограничная ночь года. С момента, как села в поезд, как уехала на нем в темноту, прошла почти вечность — но и у вечности есть финал. Ведомая за руку, пошла за Бобышевым, почти физически чувствуя нетерпеливую дрожь в его чреслах, дрожь, отзывавшуюся в ней ответным желанием. Вошли в его темную, холодную комнату, спотыкаясь о мягко падающие к их ногам вещи — Бобышев кинулся их поднимать. Улучив момент, незаметно оправила юбку — мятую не так давно другим, и которая будто бы все оставалась мятой.

Вспоминала прошедшую ночь — словно расставляла памятные галочки. Вот Сеня из электрички, терзающий ее страстно, обозвавший под конец ведьмой. Неужели по ней и вправду плачет метла? Вот мчится с мильтоном в ночи, чувствуя, как тот желает ее — стеснительно и робко, а ей это даже нравится. И вот теперь Бобышев — они сейчас лягут, и она будет с ним, смеясь и извиваясь в его объятиях, как змея.

Мысль вдруг метнулась беглянкой вдаль, к Иосифу — где он сейчас? Что с ним? Почти силой вернула ее обратно. Только не Иосиф. Не смей о нем вспоминать. Не сейчас. На эту ночь почти вычеркнула его из головы, запретила себе о нем думать.

Раскидав кое-как вещи по темным углам, Бобышев опрокинул Марину на кровать, руки настойчиво стремились к ее наготе, касались там, где давеча ласкал другой мужчина. Растерянно улыбалась — всегда одни и те же места, одни и те же. Странно мешались сейчас в голове все шумы вечера и ночи. Плавно скользила по рельсам одинокая электричка, ей вторил ревущий мотор мотоцикла, булькали, лопаясь, пузырьки шампанского, яростно шипело под дачными сквозняками пламя свечи. А еще — откуда-то из-за стенки в голову прорывались чей-то смех, узнаваемый, будто смеялась она сама, и даже плач — неведомо чей…

Дмитрий нашел, почти взял ее губы, подчинил себе Марину долгим поцелуем — ответила, закрывая глаза. И зачем только в темноте закрывают глаза? Что так, что этак: не увидеть ничего. Темно сейчас, кромешная тьма в будущем. Ведомо только одно — очень скоро, сейчас, он пройдет ее границы. Ее ноги бесстыдно разъехались, как тогда, на платформе, и она снова почувствовала, что падает — хотя лежала уже на спине. И Бобышев вошел в нее: быстро, уверено, жестко, ставя точку в ее сомнениях.

После — долго молчали. Железная уверенность, владевшая ею на льду залива, прошла. Спросила, на миг отстранившись:

— А я не преступница?

— Вот так-так. Почему спросила?

— Странно как-то. Проехала станцию — и на границах времен встретила законника, мильтона. Должно быть, искал хулиганов — а нашел меня… Знак?

— Укройся. Холодно, — сказал Дмитрий.

Скрылись под толстым слоем старого ватного одеяла. Надежная граница, ограждающая то ли плоть от холодного воздуха, то ли чистоту атмосферы — от порочного сплетения телес.

— Если ты преступница, то и я с тобой. Теперь мы в одной камере.

— Да.

— Не оставляй меня одного.

— Что ты сказал?

— Не оставляй. Только не теперь, после того, что было. И того, что предстоит.

— Не оставлю. А что будет?

— Буря, будет буря!

И сразу следом, на тон выше, почти захлебываясь в чувствах, он сказал:

— Люблю тебя.

— Еще нет, — откликнулась неохотно, вяло. — Рано…

— Что? Что ты сказала?

— Рано, рано.

— Нет, я сейчас люблю! — сказал на тонкой грани обиды. — И вчера любил.

Получилась какая-то странная, нелепая фраза — почувствовали это оба — с соединением двух времен, как будто любовь может распадаться на дни. Если так, любовь ли это?

— Да. Хорошо, — сказала Марина.

— А ты меня? Любишь? — спросил почти на грани отчаяния.

— Да! Люблю! — протянула в легком наслаждении. Знала, что лжет, но было даже приятно — лгать на хмельную голову. Обманывать не только его, но и прежде всего — себя саму.

1.

Год 1964-й начался с измен, холода и обвинений — а после не проходило ощущение, будто надолго застряла в том январе.

Приснился Иосиф — совсем некстати, совсем. Веселился в шумной новогодней компании, не глядя в ее сторону, будто она и не с ним — а она и не с ним. Уже не с ним. Когда попросили прочитать стихи, ухмыльнулся и дурашливо замяукал, к восторгу присутствующих, в поступательном ритме своих стихов…

Тут она проснулась. Совершенно вне похмелья — чистая, ясная, но тревожная голова. На подоконнике, спиной к ней, сидел, словно статуэтка, черно-белый кот, молчаливо смотрел в бело-черное же окно. Он ли сейчас мяукал? Повернула лицо — Дмитрий, почти сдав ей общее одеяло, спал, свернувшись в калачик, с побелевшим от холода лицом, крепко сжав зубы. Стало вдруг жалко — его, себя, всех. Следом, без перехода — возникло страстное желание уехать отсюда немедленно, тайком, одной. Но в комнатах дачи уже шумел похмельный народ, звякали тарелки, хохотал басовито мужской голос — уйти незаметно не выйдет. Пройти одной сквозь строй осуждающих взглядов — немыслимо. Разбудить ли? Нерешительно ткнула Бобышева в плечо. Спит, не добудиться… Легла на подушку, рассматривала его лицо. Чувствуя во рту вкус его поцелуев — горький вкус предательства и измены, но сладкий вкус обретения своего пути. Вспомнила, как овладел ею в ночь; как после владела им уже сама. Как сокрушила, погрузила его в себя: растерянный и даже жалкий, он дергался в ней, неуверенными движениями, словно слепой нащупывает дорогу. Как замер в конце, вытянулся солдатиком в струну, и веки задрожали — беспомощный, готовый от изнеможения завалиться куда-то в сторону. Но она мягко удерживала его в бедрах, как мать, прижимая голову