Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Она проехала станцию!! — обернувшись, счастливо кинул он в гомон праздничного стола, но его не услышали.

Смотрел недоверчиво, протрезвевшим взглядом:

— И кто же вас сюда доставил?

— Один хороший человек… Мильтон!

— И где же тот мильтон? — воскликнул Дмитрий. — Водки ему!!

Вторую часть фразы он выкрикнул, обернувшись к столу, со зверским выражением лица, словно предлагал дать кому-то в морду.

— Водки!!! — оживившись, кровожадно повторила дача. — И не жалеть!

— Нет-нет, — Марина нервно оглянулась, с надеждой, что страж закона уже уехал. — Он на службе, не пьет.

Усмехнулась собственным же словам, своему легкому, уверенному вранью, и повторила:

— Нет, не пьет…

Неохотно освободили стул рядом с Дмитрием, помедлив, поставили тарелку. С каким-то облегчением сунула ему под столом Лившица, улыбнулась, сказала с робкой игривостью: «Подарочек!»

А все-таки донесла!

Развернув сверток, Бобышев озадаченно вертел в руках серые корочки. И ведь казалось еще недавно, что должен был как-то взвиться, охнуть, окунуться в печатную редкость — но все это в той, прошлой жизни, что оба оставляли за спинами. В этой же он пьяно кивнул, равнодушно положил томик рядом, на стул; но тут же дернул бедром, и книга завалилась куда-то в нижнюю темень. Ничуть не удивилась: да, так и должно было быть.

— Винегрета? А может, и водочки? — спросил сосед с другой стороны. — А то ведь Оськи вашего нет, — он говорил это со значением, ставя нужные паузы между слов: — А Димка и не чешется, не ухаживает за дамой-то.

И все буровил, буровил гостью сомневающимся взглядом.

Помолчав, сказала — жестче, чем следовало:

— Дмитрий исправится, поверьте.

И казалось, пора бы освоиться, но сидела как на иголках. Все было здесь чужим: незнакомый дом, малознакомые люди. Чужда и сама ситуация: рядом должен был бы сидеть Иосиф, и все это понимали. Или, скорее, только начинали осознавать: что-то здесь не так.

— А теперь к лыжникам! — воскликнул кто-то. — У них музыка и телевизор!

Всплеснул шум пьяного одобрения, схлынул людской толпой вниз, по лестнице, на первый этаж. Удивленно смотрела вослед — у лыжников и без того тесно. Куда же все поместятся? Но нижний этаж радостно взревел и стало ясно, что место новоприбывшим найдут.

Они остались с Бобышевым одни. Ну почти: кто-то медленно и пьяно ковырял вилкой в салате. Не смотрел на них, но будто оставлен был приглядывать.

— Пойдем? — полувопросил Дмитрий.

Произнес это тихо, но так, будто сказал иное: пора.

Уточнил, уже громче, в сторону:

— Хорошо бы прогуляться!

Кивнув, встала первой. Сошли вниз, в заваленной шубами прихожей не без труда отыскали свое. Одевались быстро, лихорадочно, и так уж вышло, что не по январю.

Шли, оставляя дачу за спиной — в ее освещенных окнах бился свет, мелькали разнокалиберные праздничные тени, смеялся далекий женский голос. Осторожно ступая по снегу, Марина все оглядывалась на праздник, что в последние часы был вместе с ними — но будто и вне их. Двое, мужчина и женщина, еще не преступили черту — но словно бы уже это сделали. Как-то ясно вдруг это осознав, Марина остановилась. Впереди — лишь заледенелое поле залива. Оглянулась в смятении, Бобышев понял по-своему:

— Сейчас, сейчас…

Достав спички, запалил огоньки двух свечей, вдруг появившихся в руках. Дальше шли медленнее: каждый смотрел на свое пламя, пытался уберечь от ветра собственный свет. Но дохнул сбоку воздух и все погасло — разом у обоих. Дмитрий засуетился, выуживая спички:

— Я мигом…

И вновь остановились, уже через несколько шагов: ветер нового года не щадил их огни, а спутник все ломал спички о коробок.

— Не надо, — сказала Марина. — Оставь.

Незаметно ступили на белое поле льда. Дмитрий шагал с боязливостью, она — смелее, будто и не страшась ничего. Шуршала ледяная крошка, и как-то сразу угадывалось, что не край моря, а черная, черная речка, плавно сойдя с материка, текла сейчас под ногами.

Дмитрий остановился — словно зверь, почуявший капкан.

— Все хочу спросить… А как же Иосиф?

И нервно оглянулся — где-то далеко в стороне треснул лед. Марина, впрочем, понимала — ему нелегко сейчас, страшно. Ее собственные метания по электричкам, все эти сомнения остались позади, превратившись в осознанную ясность — знала, что делать дальше. Понимала — уже не остановится. Но даже сейчас в ней таилась еще испуганная насмерть девочка. А значит, нельзя показать слабость. Только не сейчас. Иначе — все сорвется. «Быть — или казаться».

— А что Иосиф? — переспросила, стараясь быть безразличной.

— Он считает тебя невестой.

— Как он считает — его дело. Но я так совсем не думаю.

Взглянула под ноги — остро почувствовала, как черная вода ходит под ними кругами; как, подняв лицо, водяная материя насторожено вглядывается вверх, туда, где за тонким полотном льда колеблются две фигурки — в неустойчивом лунном свете.

— Но ты же понимаешь, весь мир восстанет против нас…

И он невольно оглянулся в сторону дачи, где оставались друзья. Проследив за его взглядом, повторила, почти пораженно:

— И это весь твой мир? Это — весь твой мир?

Она была чужой в дружеском круге Бобышева и Бродского: ее в нем не принимали, а она не принимала его в ответ. Но дело даже не в том — она предлагала себя всю, отдавалась всерьез, а он все вздыхал о мире своих посиделок… Хотела сказать что-то еще, выразить мысль яснее, но не успела. Бобышев к ней потянулся — и здесь-то, прервавшись на каком-то слове, она и приняла первый его поцелуй. Он целовал ее — а она всем расслабленным телом чувствовала набегающий откуда-то шум, этот невероятно ясный и грозный гул новой судьбы. И словно бы трескался под ними лед, разбегаясь сеточкой ран, и в них врывалась и рвалась к ним наверх вода…

Почувствовав, как холодеют ступни, оторвалась от чужих губ:

— Ноги замерзли.

Взглянула на спутника — и уже иначе. Вот сейчас, когда первые границы пройдены, можно было бы даже, как своему мужчине, поправить ему шарф: жаль, что он оставлен в прихожей.

— Что ж, пойдем обратно? — спросил Дмитрий.

— Да, — ответила она. И не удержалась, добавила язвительно: — Пока твой мир нас еще принимает…

Вернулись в гул дачного праздника, в его надсадный, все повторяющийся ритм — словно заела пластинка. Марина почти с вызовом смотрела на хмельные лица — в глазах собравшихся читалось недоумение их близостью, впервые проявившейся так явно.

Рыхлая, полная женщина, трезвея на глазах, спросила прямо:

— Детки… А вы чего это?.. А?

Дмитрий что-то ответил, забубнили вопросами голоса, но тут же все улеглось —