Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Вскоре проснулся и сам — должно быть, от изучающего взгляда. Улыбнулся славной, совершенно славянской улыбкой, что так понравилась бы и ее родителям. Кот мягко сиганул с подоконника. Будто сдавая сторожевую вахту, прошествовал к приоткрытой двери, словно кусок шерсти вытек в узкую щель.

— Что же теперь будет, Митя?

Впервые, впервые назвала его словно ребенка — Митя. И стало страшно, припала к его груди — обнял, прижал к себе. Ответил отважно:

— Мы одни — и весь мир против нас.

— Как-то не по себе, знаешь. Вчера — такая смелая была, а сейчас…

— А мне все не верится. Мечтал, наделся, сомневался — и вот мы вместе. Проснулся: ты ли это? Я ли вместе с тобой?

Лежали, маялись, говорили все не о том. Совершенно некстати вдруг вопросил, дурным, похмельным голосом — почему решила уйти «от Джозефа»? Злилась, но понимала, что вопрос когда-нибудь прозвучит. Что им будут задаваться многие, но первым прилетит от того, кто ближе. И что же она могла сказать? Впрочем, если расскажет, как было сложно, то почти и не солжет.

— А можно отвечу как художник? Мне так проще.

— Валяй.

— Если помнишь, мы как-то говорили о двух добавочных линиях, прямой и кривой, через которые художник выражает образ.

— Если? Конечно, помню!

— Не сказала тогда важного: те линии лучше не мешать на одном полотне. Во всяком случае, на мой вкус. Вот у Стерлигова: нарисует квадрат Малевича, а потом заключит его в свой купол. Ходит, гордясь, костерит учеников, если не поняли гениальности замысла. А мне не нравится. Никогда не нравилось. Это как поженить резкость линий ежа с волнистой плавностью ужа.

— Значит, один из вас еж. И кто же?

— Нервный, колкий? — Усмехнулась. — Догадайся. Впрочем, кто из нас уж, а кто еж — не важно. Мы настолько разные, что никогда нам не быть вместе. Вот, все просто.

Солгала, конечно, солгала. Засмеялась, нервно, с полувсхлипами.

— Как видишь, через добавочные линии можно не только выразить мир. Но и также описать половую жизнь некоторых.

— И кем же, по твоей классификации, мог бы быть я. Еж? Или уж?

— Уж? Вот не хотела бы. А то из нас змеиный клубок какой-то получается.

Утреннюю дачу все увереннее наполнял шум, к которому примешивался запах свежеприготовленной еды.

— Кажется, уже и завтрак готов, — сказал Митя. — Пойдем?

— Нет-нет. Если выйдем к столу, не скрываясь, из твоей комнаты — у них возникнет соблазн приготовить завтрак из нас двоих.

— Значит, оставишь меня одного? Одного — против всех?

— Оставлю. Ты мужчина. Бейся и борись. Но прежде проводи меня до электрички.

Когда вышли с дачи, Марина увидела вчерашний мотоцикл — он будто пробыл у забора всю ночь. Сеню-милиционера заметила следом — отчаянно навеселе, он стоял, держась рукой за штакетник. Вторую руку, с яркой, свежей гвоздикой, пытался удержать на уровне груди.

— Здравствуйте, — сказала Марина, проходя мимо.

— Ого, — ответил тот, сверля Бобышева мутным взглядом.

Прошли с десяток шагов, не выдержав, оглянулась. Блюститель закона стоял в той же позе, все продолжая зазывно смотреть на дверь дачи — будто Марина должна была выйти из нее вновь.

— Это и есть твой мильтон?

— Мой, — попыталась улыбнуться.

Но и сама чувствовала горечь в той улыбке.

Вышли на станцию, вагоны подошли быстро. Низко склонив голову, вошла в состав. Прошла по проходу в самый конец, выбрала скамейку по другую сторону от перрона, сразу отвернулась в окно. Поезд тронулся, Дмитрий двинулся следом, заглядывая в стекла, прошел еще несколько шагов. Шагал, надеясь, что Марина обернется. Шагал, придерживая руку, готовую махнуть в ответном жесте — но она так и осталась в кармане пальто.

Лишь когда электричка отъехала, подрагивая, от станции — только тут дрожь проняла и все ее тело.

Кривясь, Марина вспоминала в подробностях — что произошло и как это было. Митя, что же мы наделали? Найдется ли теперь ваза, куда слить нечестивую кровь этих двух?

Было чувство, будто разбежавшись, ударилась о стекло, не заметив тонкой границы между мирами. И даже не о стекло, а о зеркало, в котором видела теперь свое искаженное то ли болью, то ли страстью лицо. Видела тело, похотливо изогнувшееся на постели. Видела, наконец, рядом и другое — не Бродского, но Бобышева.

Поезд значительно отошел от станции, оглянулась в поисках платформы — Дмитрий все еще стоял. Но в видении была какая-то зыбкость, будто подрагивал не вагон, уносящий Марину, но далекий серый бетон: и он вот-вот уйдет из-под ног провожавшего. Не знала, что будет так больно — в день, когда перейдет из вселенной Бродского в тесный мирок Бобышева. И пусть больно одной, но уже понимала, понимала, с каким-то мстительным чувством, знала наперед: будет миг, когда исказится гримасой нестерпимой боли и его, Бобышева, лицо.

Но станет ли ей от этого легче?

2.

И грянул очередной безумный день: один из тех, что случались в ее жизни в началах января. Была у Норки в гостях. Собиралась в тот год обойтись без праздничных посиделок, но это же Норка, не отвертеться — от нее-то и узнала, что Бродский «огнем сошел на Ленинград». Рвет и мечет, чуть ли не дуэльные пистолеты выбирает. Конечно же, набрала Бобышева и тот подтвердил: Джозеф приехал первым поездом. Новогодняя ночь на комаровской даче была описана ему участливыми друзьями в таких подробностях, что он пытался резать вены. «Ищет, ищет встречи — с нами, изменниками». К нему, Бобышеву, впрочем, не заявлялся. «Марина, тебе помочь? Могу подежурить. Да вот хоть у парадной постоять…» Не просто предлагал, но настаивал на охранительном визите. Решительно отказала: справится.

Справится, конечно, но понимала, понимала: следует быть готовой к зимнему шторму.

Возвращалась домой смутными тропинками, чуть ли не подняв воротник, как бы пытаясь остаться неузнанной, когда подходила — увидела вдруг отца. А с ним и Стерлигова. Того непреклонного старика, которому собиралась в далекий день жизни отдать себя всю. Издали казалось, что старые друзья просто прогуливались, увлеченные острым спором, но, когда подошла ближе, поняла, что их беседа больше, чем спор. Стерлигов выглядел потерянным, отец же распекал его от души. Донеслось:

— И я считаю… Нет, ты должен меня понять!

Заметив девушку, разом замолчали оба. Стерлигов сделал попытку движения — к ней, Марине, — но отец решительно его удержал. Не посчитав нужным даже кивнуть, Басманова проскользнула мимо — словно шли ей навстречу два незнакомых человека. Осознавала шестым чувством — разговор ведется о ней. Если поздоровается, не избежать вступления в дискуссию…