Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков
— С лучшим другом? — встрепенулась Марина. — Почему вы об этом сказали?
Будто не заметив восклицания, поэтесса продолжала:
— Да вас поднимут на смех! Это — толпа, чудище тысячеглавое. Они проглатывают стихи, но так же охотно проглотят и тех, кто встает на их пути к стихам. Толпа и поэта проглотит — не подавится. И в ее глазах, право, лучше быть шлюхой, чем посмешищем!
Чуть подавшись к Марине из своего кресла, старуха вещала глуховатым, но полным ясности голосом:
— Поймите, вокруг вас — обычные люди, чернь. Я не люблю это слово, почти не употребляю, но иногда оно весьма к месту. Они не смогут ни понять вас, ни оправдать, поскольку сами на вашем месте никогда бы не решились на подобное. Для них такое поведение просто немыслимо. Homo vulgaris, человек обыкновенный, еще в состоянии оценить стих, конечное творение, поэтическое блюдо. Но секретов изготовления, его ингредиентов ему, конечно, лучше не знать.
Лицо Ахматовой помрачнело.
— Но что хуже всего, есть вопрос, на который мы не сможем ответить — а ответ на него исключительно важен. Вопрос, который, вам и в голову сейчас прийти не может. А если бы задали — боюсь, я не смогла бы дать вам ответ. И это вопрос, что ставит под сомнение все, о чем я вам давеча наболтала.
— Какой же?
Ахматова все молчала, и с дрожью в голосе Марина вынуждена была повторить:
— Какой же?
— Предположим, вы бы решились… Вы не решитесь, надеюсь, но предположим. Ведь что самое гадкое в этой ситуации? Мы не знаем, сможет ли Иосиф оправдать представленный ему шанс. Не сломает ли его ваш поступок? Энергия боли, которой вы его одарите, должна найти выход в стихах, но у слабых она уходит в колени — они начинают вытирать ими полы, и тогда уже им не до стихов. Если Иосиф окажется слаб, с этих колен ему уже не встать до конца жизни. — И решительно закончила: — А поэтому, Марина, не соглашайтесь! Не соглашайтесь со старухой. Господи, какую же дурь я вам несла в эти дни!
Несмотря на все старания, портрет Ахматовой не удался. Заканчивала его Басманова уже успокоившись, смирившись с тем, что чуда не произойдет. Анна Андреевна внимательно рассмотрела итоговый результат, одобрительно улыбнулась себе бумажной, но так ничего и не сказала. Не оценив художеств, она вынесла вердикт портретисту — и это запомнилось:
— А я ведь вас немного изучила, поодаль, из кресла своего. По-своему срисовала для своей памяти. И вот что скажу: вы ведь совсем непростая… Совсем!
— Как это понимать, Анна Андреевна?
— Вы этакая девочка со звездой в голове. Иосиф — он ведь тоже не без звезды. Но его звездочка — перед ним, мерцает в небесах, и имя ей — поэзия. Да. Дойдет ли он до нее или нет, но она есть, сияет… Сияет так, что видно и со стороны. А у вас, Марина, звезда — в вашей собственной голове. И что это за свет, куда он вас заведет — не скажет, пожалуй, никто.
На следующий день они с Иосифом оказались в гостях на одной из тех странных квартир, в которых бываешь лишь раз; едва войдя, понимаешь, что больше сюда не вернуться. Стол был отменный, встречали их, конечно же, водкой, а после вышли на осенний балкон, — вдвоем. Иосиф курил, выуживая дымовые патроны из узкой красивой пачки с латинским буквами, подаренной ему совсем недавно. С наслаждением осматривал — сигарету ли, руки ли свои: во хмелю любил их разглядывать. В голове у Марины все вызревало странное слово, прозвучавшее в глубинах жилища Ахматовой, и на которое та откликалась с охотой. Вспомнила:
— Домашние почему-то кличут ее Акумой. Что это за слово?
— Дьявол!
Ося ответил вмиг, не задумываясь, но с ухмылкой — прозвучало будто бы в шутку.
— Нет, ты серьезно?
— Еще как, — он обдал ее смесью дыма и перегара, — с японского это «дьявол», «злой дух». Кстати, так ее прозвал третий супруг, — тот самый, что не вполне муж. И, знаешь, прозвище пришлось ей по нраву. Разумеется, взывать к духу того демона позволено лишь в самом ближнем кругу.
— Тогда уж дьяволица.
— Как?
— Дьяволица, а не дьявол, — сказала Марина. — Такой перевод будет вернее.
По возвращении к столу Марина осталась одна: Осю забрали в соседнюю комнату — «подальше от еды, поближе к свету» — читать «свеженькое». Безымянный сосед по скатерти пытался склонить к общению — остались чуть ли не вдвоем, — она же отвечала рассеянно, невпопад: не отпускали думы об Ахматовой. Все повторяла про себя подслушанное слово — Акума, — все немо вертела его на языке. И конечно, в тех мыслях Марину неудержимо влекло к речам искусительницы — поднимала их в памяти, вновь и вновь обжигаясь сказанным; думая о ней, впрочем, с каким-то даже восхищением: «Вот же дьяволица. Истинная дьяволица!»
Соперник
1.
Сны с Бродским видела теперь часто. Будто бы война, Иосиф лежит раненый в госпитале, а она работает медсестрой. Идет к нему по черно-белой палате, сама во сне удивляясь — как же так? Ведь его отстранили от службы? Почему же он тогда здесь?
Обрадовался, увидев Марину. Поднялся с подушки, отложив в сторону почему-то кисть для рисования. Благодарно принял чашу с водой — простой зеленый ковшик с голубым дном (тяжелая, тяжелее, чем обычно, была та водица, но почему-то Марине так легко было нести посудину в руках). Пил жадно, захлебываясь. Она смотрела на него с наслаждением, почти чувствуя студеный вкус той воды, холод, проникающий в его тело.
— Больно, — вдруг скривился он. Попытался отстраниться от ковшика.
Удивилась:
— Но это всего лишь вода? Милый, ты должен выпить!
Иосиф упрямо замотал головой.
— Больно… Очень больно…
Тело его содрогалось, будто и в самом деле испытывал сильную боль. Но хорошо осознавая его слабость, и свою силу, почти заставила:
— Пей, милый, пей. Тебе надо это испить. До дна!
И он пил, давясь горечью воды, смотря