Саперы - Игорь Ефимович Чернов
Как-то в конце сентября я был у начальника инженерных войск 30-й армии. Петров работал над картой дорог — видимо, готовился к докладу командарму. Усадил меня за стол, а сам продолжал работать. От нечего делать я разглядывал его карту и не удержался, чтобы не заметить, что вот по этой дороге войска пускать нельзя: хотя на карте дорога и есть, но вскоре она теряется в болотах. А вот здесь, показал на карте, есть новая жердевая дорога, продолженная немцами. Петров оторвался от карты, внимательно посмотрел на меня п спросил:
— Откуда знаешь?
Я рассказал, что сам там был, немцы меня с машиной в болоте минометным огнем накрыли; показал участок, где войска можно пропускать только ночью — днем противник просматривает дорогу. Да и сейчас, когда ехал, нее четыре километра противник сопровождал шрапнелью.
— А что тебя понесло по этой дороге, когда есть большак? — спросил Петров.
— Там тоже один километр — и просматривается, и простреливается. Да я почти всегда стараюсь ездить новой дорогой: район изучаю, может, пригодится когда.
— Правильно. Нужно все видеть и знать нашему брату саперу, как зайцу. Спрашиваешь, почему как зайцу? Так ведь говорят, что заяц и спит с открытыми глазами, вроде и спит, а все видит. Правда, до сих пор ни один из зайцев сам ещё не похвалился этим своим достоинством, но так утверждают.
* * *
В ночь с первого на второе октября, в 12 часов, меня разбудил зуммер полевого телефона. Нехотя высунув руку из-под шинели, взял трубку. Выслушав приказ, велел Гавриленко взять раздельно свои и мои вещи, погрузить в машину и быть у штаба через пятнадцать минут, еще попросил бросить в кузов запасные канистры с горючим — предстоял дальний рейс. На вопрос, зачем вещи, ответил: не знаю, звонил Меренков и так приказал, прямо от штаба поедем дальше.
Скользя в темноте по грязи, я торопился в другой конец деревушки, где было управление.
В комнате у керосиновой лампы, склонившись над картой, сидели Меренков, комиссар и представитель штаба фронта Миндлин. Накинув на плечи шинель, прислонившись спиной к белой кафельной печи, стоял подполковник Аксючиц и в задумчивости жевал мундштук погасшей папиросы, прислушиваясь к злобным порывам ветра. Увидев меня, Аксючиц прошел к дверям, обнял меня за плечи и подвел к столу.
— По данным фронта, — заговорил он, — сегодня на рассвете противник начнет наступление. Наиболее вероятное направление на нашем участке здесь — от Батурина на Канютино или Владимировку с выходом на Вязьму или между ними, через Ново-Дугино прямо на Гжатск, отрезая Вязьму. Вот сюда, на узел дорог, седлающих направление Батурино — Канютино, фронт выбрасывает четыре батальона. Все батальоны решением фронта сводятся в один минно-саперный отряд. Штаб отряда — наш левофланговый участок, который на машинах уже следует к месту назначения. Вы знаете, что начальник участка Норейко ранен, и замещает его воентехник первого ранга Борис Бутинов. Кажется, вы знакомы.
Я подтвердил, что действительно знаю Бутинова с первого часа войны.
— Бутинов — грамотный военный инженер, но не строевик. Да он и сам просит освободить его от командования таким большим и пока еще разбросанным отрядом.
Аксючиц замолчал, по привычке прошелся по комнате и не допускающим возражений тоном сказал:
— Вы просили когда-то, как вы тогда выразились, настоящего дела. Вот документы, выезжайте немедленно и вступайте в командование отрядом. Задача отряда — прикрыть направление инженерными средствами. Мины и прочее подбросит фронт своим транспортом. Все остальное — на ваше усмотрение, решайте сами, по обстановке. Между нами семьдесят километров. Бутинов окончил академию и будет вам хорошим помощником. Там сейчас батальонный комиссар Бочуля, с ним сработаетесь, это настоящий комиссар. Днем постараюсь прислать крепкого хозяйственника, пока там работник не из сильных. Вот вам приказ и карта.
Подполковник крепко пожал мне руку. Подошел Меренков.
— Ну это… как его… батенька мой. — И, не договорив, только махнул рукой и отошел в сторону.
Миндлин посоветовал торопиться: впереди несколько десятков километров раскисшего, немощеного большака да темная ночь.
Надрывно урча, машина вползла в заполненные водой разбитые колеи и растворилась в черноте непроглядной дождливой октябрьской ночи. Началась унылая военная дорога. Проснулся я от толчка: шофер резко затормозил, и машина сползла по мокрой глине в кювет. Навстречу нам низко над землей, прямо над самым большаком, проплыла немецкая «рама» — двухфюзеляжный разведывательный самолет — и короткими пулеметными очередями ударила по полуторке. Пробив в кузове в двух местах доски, самолет, не обращая больше внимания на нас, пошел в сторону Белого.
Светало. Ветер рвал и рассеивал тучи. Дождь прекратился, поднялись облака, местами на небе появились голубые окна. За лесом справа от дороги раздался грохот артиллерийской канонады, будто охнула земля от разрывов авиационных бомб. Не доезжая Ленина, свернули вправо, па Канютино. С каждой минутой шум боя нарастал. Дорога стала ровнее и суше, и все быстрее шли навстречу друг другу грохочущая громада боя и маленькая полуторка. Со стороны фронта потянулись машины с ранеными. Гавриленко остановил одну и спросил водителя:
— Как там, браток?
— Плохо, брат. Наступает, сволочь. Наверно, уже прорвался. Так что смотри, куда едешь!
Через несколько километров грохот боя заглушило ревом вражеских самолетов: в тесном строю на небольшой высоте шли от переднего края немецкие бомбардировщики, поливая придорожные кусты, перелески и дорогу пушечно-пулеметным огнем, сбрасывая бомбы при виде машин, мостов, маломальского скопления людей. Гавриленко быстро шмыгнул на своей полуторке прямо под мостик над суходолом. Дрогнула земля, мост над машиной будто подпрыгнул вверх, дождем посыпалась с него земля, зачавкали, впиваясь в дерево, пули. Мы выскочили из кабины и залегли у мостовой опоры, где и без нас уже лежали двое.
Минули показавшиеся вечностью минуты, пока самолеты прошли дальше, и, словно проснувшись, с еще большей силой загрохотал бой. Тут только я заметил, что мост подготовлен к взрыву: к стойкам опор привязано по нескольку зарядов тола, от крайнего заряда висел моток провода, а на земле лежала подрывная машинка; у второй опоры аккуратно сложен небольшой штабель противотанковых мин. Пока Гавриленко выгонял машину из-под моста, я спросил отлеживавшихся вместе с нами бойцов:
— Какой части?
— Из сто двадцать второго минно-инженерного батальона.
— А где комбат?