Саперы - Игорь Ефимович Чернов
Услышав окрик часового, Аксючиц послал меня узнать, кто прибыл. Я привел представителя штаба генерал-майора Ермолаева. Поздоровавшись, генерал предупредил, что он к нам всего на несколько минут: обстановка под Белым резко ухудшилась, немцы выходят к пригороду, а город почти не прикрыт. Противник интересуется Белым как узлом дорог с выходом на Ржев, Калинин и Клин, в обход Москвы с севера своей левой клешней. Из Ржева с задачей задержать и разбить противника за городом вышла резервная, сформированная из корпуса 30-я армия. В самом Белом она форсирует реку Обшу. Река невелика, но там единственный мост.
— Моста нет, — позволил себе перебить Ермолаева Аксючиц. — Он был заминирован, подготовлен к взрыву и вчера во время его бомбардировки немцами взорвался от детонации. Сейчас мы возводим там низководный мост. Работам мешают авиация и артогонь противника.
— Значит, обстановка еще хуже, чем предполагают у нас в штабе фронта. Так вот, вашей бригаде генерал Воробьев ставит следующую задачу: обеспечить армии постоянное и устойчивое пользование низководным мостом, который вы делаете сейчас, навести еще такой же мост как запасной и пару ложных. Лучше возводить мосты затопляемыми. Надежно обеспечить их охрану, организовать на переправах комендантскую службу. Далее: вывести из боевых порядков свои части, находящиеся сейчас западнее Белого, и всей бригадой встать на возведение запасного рубежа Тридцатой армии, прикрывающей город.
С двадцать первого июля Тридцатая армия входит в состав Западного фронта. Действовать в полном контакте с командармом Тридцатой, но оставаться в подчинении фронта. Небольшой оперативной группе вашего штаба встать в самом Белом, остальной части — в ближнем тылу. Повторяю: город бомбят, он плотно обстреливается артиллерией противника.
Ермолаев, явно торопясь, уехал.
— Дела, видимо, действительно плохи, раз уж генералов используют как офицеров связи, да и то только с устными распоряжениями, — размышлял Аксючиц вслух. — И Тридцатую армию вводят, по существу, на встречный бой прямо из резерва. А с другой стороны, пока есть резервы, армия цела и, значит, общее сражение еще не проиграно. А на нашем участке трудно еще и потому, что, думается, мы оказались в полосе направления главного удара противника. Ну, ладно, давайте вашу карту, — обратился он ко мне. — Решаю так: резерву форсированным маршем следовать на Белый и сосредоточиться здесь. Всем двигаться только лесными дорогами, на большак не вылезать. Там и без нас толчея будет, армия идет, не полк. Вам с небольшой группой командиров разведки, оперативного отдела и связи с минимальным охранением следовать со мной непосредственно в Белый. Остальному составу штаба, тылам, батальонам Норейки и Карлова, ни в коем случае не заходя в город, выйти в район Комаров и Шайтровщины, они почти рядом, и встать там. Выход через полчаса. Поднимайте людей.
В те июльские дни Белый был страшен. Немцы рвались к сходящемуся в городе узлу дорог от Смоленска, Вязьмы, Сычевки, Ржева и Нелидова. Немецкие снаряды и бомбы в пыль стирали еще вчера чистенький, бело-зеленый, живой и радостный городок. Жестокими были бои в воздухе — хозяйничал противник, но летчики нашей авиации сражались с превосходящими силами врага героически, немецкая авиация действовала с методичностью маятника: одна волна отбомбит, отстреляется, через час жди другую. И все равно непрерывно идут люди через полыхающий огнем и дымом, ставший черным город Белый, идут, чтобы, пробившись через него, врыться в землю и встать насмерть. Молча, стиснув зубы, держась за лафеты орудий, мертвой хваткой вцепившись в постромки конных упряжек, бегут бойцы и исчезают в грохоте разрывов, в пыли обваливающихся зданий. Исчезают, чтобы снова возникнуть в стремительном броске через простреливаемый пустырь у кладбища по ту сторону города или навеки остаться у переправ, на улицах Белого, в пепле пожарищ.
Переправы держат и войсковые саперы армии, и саперы полка Большакова. Они не отчаиваются даже тогда, когда немецкие бомбы рвут у них под ногами только что наведенные мосты. Им, саперам, ни на минуту нельзя остановить войска у переправы или остановить пылающую автомашину на мосту или бьющихся в агонии лошадей артиллерийской упряжки. В крови, в ранах, ссадинах и ожогах, разбирают они горящие здания, бегом несут к реке тлеющие бревна, лезут в воду, чтобы заделать пробоины в мостах, наводят новые звенья, и вдруг кто-то, тихо охнув (пуля или осколок?), исчезает в воде. И тихая Обща разносит их тела по своим мелким июльским плесам…
Армия прошла через город и остановила противника, а местами даже несколько потеснила его. Стихло в воздухе. Одни саперы, балагуря у мостов, курят и поглядывают на небо: не вынырнул бы неожиданно с большой высоты стервятник. Другие помогают похоронной команде — бродят по улицам, разыскивают погибших, хоронят в братских могилах на окраине города, где кладбище.
— Вот так-то, начальник штаба. А ты партизанить просился.
Мы с майором шли по бывшим улицам бывшего города, который обозначился теперь лишь почерневшими фундаментами да печными трубами. Обходили многочисленные воронки: то поменьше от снарядов, то гигантские от тяжелых авиабомб. Маячили на пути полуразрушенные домишки, какие-то сарайчики, остатки заборов, одинокие ворота, как памятники жизни, бурлившей здесь сутки назад. Сиротливо стояли чудом уцелевшие несколько двухэтажных зданий в центре города на левом берегу Обши.
Подошли к своему штабу, вернее, к его оперативной группе, расположившейся в деревянном рубленом домишке с сараем и каким-то навесом. Под него поставили и замаскировали жердями машину, с тем чтобы при необходимости завести мотор и, не разбирая маскировки, вылететь пулей на улицу, благо домишко на самой окраине.
Просмотрев донесения, Аксючиц вдруг попросил меня достать бритву и узнать, нет ли среди бойцов бывшего парикмахера. Все свое у него осталось с тылами в чемоданчике. Затем подошел к висевшему на стене в рамке осколку зеркала, снял пилотку и сказал вполголоса: «Вообще в условиях войны лучше без шевелюры».
Я взглянул на черно-смоляные волосы Аксючица: по ним серебристой нитью рассыпалась седина, которой, казалось, вчера не было и в помине. Пояснений не требовалось: нашлись и бритва, и помазок, и мыло у запасливого бойца, отыскался и парикмахер.
А утром не только сам майор, но и вся его оперативная группа сверкали па солнце начисто бритыми головами. Аксючиц хохотал до слез: «Вот так-то оно лучше, баня реже понадобится,