Саперы - Игорь Ефимович Чернов

— Всем, сколько поместится, быстро по кузовам!

Вот так добрались до Меренкова, где нас ждал приказ штаба фронта немедленно снять с рубежа всю бригаду и следовать на восток, в район Нелидова. Об оружии и инженерном снаряжении ни слова, — значит, самому фронту тяжело.

Через час штабная колонна вытянулась из леса и двинулась на восток.

* * *

Тихая ночь с черным небом. Бесшумно скользит часовой во мгле. Изредка вспыхивают на востоке разрывы зениток, а то прозвенит в воздухе самолет противника, летящий на Сычевку, Ржев или Вязьму; глухо раздаются взрывы бомб. Иногда даже кажется, что земля будто вздрогнет, как живая, а йотом опять мертвая тишина. Аксючиц прилег на землю, я сижу рядом. Тревожно: пришли в заданный район, но связи со штабом фронта пока пет.

Заговорил с Аксючицем о возможности пройти с группой командиров и бойцов-добровольцев в разрыв фронта в тыл противнику и организовать там диверсионный отряд.

— В принципе, конечно, возможно, — улыбнулся Аксючиц, — но здесь есть три обстоятельства: фронт давно как решето, так что окно организовывать не придется. Второе: кто вам это разрешит? И третье: кто даст вам этих командиров? Ну и вообще: как быть войскам, если все начальники штабов уйдут партизанить? Конечно, ваше желание похвально, но неуместно — ни по времени, ни при вашей должности. Вот если, не дай бог, попадем мы в окружение и не сможем к своим пробиться, тогда и попартизаним. Вы посмотрите лучше, сколько звезд па небе… — Аксючиц перевернулся на спину и закинул руки за голову. — А ведь, говорят, у каждого человека есть своя звезда. Вот и вы не предполагали, что будете начальником штаба бригады, а, наверное, это судьба или звезда ваша.

— Это, товарищ майор, крест, а не звезда.

— Может быть, и крест, но уж коли он вам выдан, то и надо не стонать, а нести его с честью, с достоинством. А теперь давайте поупражняем серое вещество головного мозга. Вот говорят, что Вселенная бесконечна. Вы не пробовали представить себе это конкретно, зримо? А я, грешным делом, пробовал: лечу мысленно до первой звезды, а где-то страшно далеко вторая. Доберусь до второй, а там уж совсем у черта на куличках маячит третья — и так без конца. Но ничего у меня из того упражнения не получилось, не могу представить бесконечность, непостижимо сие уму человеческому.

Светало. И только повеяло утренним ветерком, как потянуло из гущи леса трупным запахом.

— Это тоже из области бесконечности, — заметил, морщась, Аксючиц. — Жили люди, жили лошадки и вдруг ушли из жизни. Куда? Люди — в неглубокие братские могилы, а кони так и остались разлагаться под солнцем. Ну, а с точки зрения доморощенной философии, ушли люди в бесконечность. Да и с любой точки зрения: ушли в землю, а она вечна, как сама Вселенная. Вот и выходит, что ушли они в бесконечность. А мы с вами пока толкуем о том, как представить ее себе. Вот она, перед нами, в ее самом тяжелом, неприглядном виде… Так, значит, в судьбу, в звезду свою не верите? Я тоже не верю. А скажите, Чернов, это правда, что у моего начальника штаба есть какой-то талисман?

— Да нет, никакой не талисман. Просто, когда в ночь на двадцать второе июня грузили семьи в машины, сунул мне сынишка в руку серебряный рубль двадцать второго года чеканки, вот и вожу его с собой, тем более что двадцать второго сыну исполнилось четыре года.

— Все равно талисман. И хорошо. Берегите. И дело не в нем: просто, когда с тобой рядом что-то родное, легче. — И вдруг переключился совсем на другое: — Мне говорили, что ваш отец архитектор? Да? Так просто… Попалась мне сегодня рваная и полуобгоревшая книжонка, даже автора не видно, потому и вспомнилось о вашем отце. Так вот, этот безымянный автор высказывает мысль, будто архитекторы, как и некоторые другие ученые мужи, народ весьма рассеянный. Иногда, проектируя многоэтажное здание, забывают, что в нем должна быть лестница. Только вы не обижайтесь, это ведь шутка… Да, стоянку нам действительно надо менять, падалью прет из леса невыносимо. Но придется ждать, пока фронт разрешит… А за что ваш отец еще в двадцать пятом году получил орден Трудового Красного Знамени?

— За восстановление грозненской нефтяной промышленности, орден за номером одиннадцать.

— Наверно, сейчас большой начальник?

— Нет. Работал с Косиором. Отец всю жизнь был очень скромный. Знаете, есть такая категория людей, которые служат как бы проводниками для других. Может, это и к лучшему, в тяжкие годы мало кто из его начальства устоял на ногах.

— А почему же вы не вступаете в партию? — спросил меня майор.

Я ответил, что мне двадцать восемь лет, из комсомольского возраста вышел и на принадлежность к партии у меня свои взгляды: идущий в партию должен принести с собой что-то важное, убежденное, отстоявшееся в жизни. Отцу было что нести: репрессии за участие в студенческом движении, маршевая рота, полковой комитет, революция. Разве можно сравнить с чем-то в моей жизни? Я еще пацаном ходил на открытые партийные чистки, где четко говорилось голосом народа, кто достоин быть членом партии, а кто нет. Часами, запрятавшись в угол, сидел и слушал, впитывая практическую политграмоту.

Майор встал, прошелся по поляне, посмотрел на светлое уже небо и спросил, каковы наши потери в бригаде. Я ответил, что около полутораста человек убито, немногим более двухсот ранено и несколько человек пропавших без вести.

— А каковы потери противника от действий бригады за то же время?

— Если верить донесениям наших частей, то на минах — полтора десятка танков, два десятка машин с техникой, людьми, разным имуществом и, кроме того, около трехсот вражеских солдат и офицеров. Это если верить донесениям, — повторил я.

— А вы что, тоже относитесь к той категории людей, которые утверждают, будто нигде так не врут, как на войне?

— Да. Меня этому научил первый месяц войны.

— Что ж, в известной мере вы правы. Я допускаю, что в донесениях наших частей может встретиться и преувеличение потерь противника. Кто считал, сколько фрицев убито или ранено во время отступления? Ведь порой так отходим, что не до статистики. А вы как начальник штаба должны хоть по наитию учитывать все эти нюансы. Понятно, иногда батальон или полк выдает желаемое за действительное. Ведь не донесут же мертвые, сколько убили они сами до того, как их снесло пулей или сразило осколком. Вот и сейчас, мы не знаем, сколько подорвалось на