Саперы - Игорь Ефимович Чернов

Юго-западнее города почти непрерывно перекатывался гул близкого боя, а по центру и району кладбища на выходе к передовой, будто нехотя, лениво постреливала немецкая артиллерия. То и дело в небе показывались одиночные вражеские самолеты, следили за переправами, вели разведку, изредка и вяло бомбили пустые улицы. Город был мертв, стоянка частей в нем запрещена. Только командный пункт Аксючица по-прежнему ютился под навесом у сарайчика.

Как-то днем на позициях прокатился странный гул: будто из сухопарника мощного паровоза короткими очередями выбрасывалась струя пара. Все вскочили: что за чертовщина — железной дороги вблизи и в помине нет. Может быть, очень близко друг от друга расставили мины и поле сдетонировало? Не похоже и маловероятно. И только вечером, когда из штаба армии вернулся воентехник Кузьмин, узнали, что такой рев издала (и сразу укатила) проходившая испытания реактивная установка, любовно прозванная позже «катюшей».

Под Белым обе стороны вгрызлись в землю, и бои временно приняли позиционный характер.

* * *

B городе смыло дождями смрад и пепел, зазеленели пустые улицы. Изредка покажется одичавшая кошка, но лишь только мы позовем ее, как она стремглав бросается в бурьян или в какой-нибудь подвал. В каменном двухэтажном доме на главной улице уже вставили стекла и приступили к работе гражданские районные организации. Бригада продолжала выполнять свою задачу: минировали, посылали группы разведки в тылы противника, содержали мосты, трудились на запасных позициях 30-й армии. Но постепенно таял обстрелянный с первого часа войны командный состав: отозвали в другие части Морева, старшего политрука Исаева, лучшего командира бригады — командира ее первого полка Большакова и других. Вадим Макаревский пошел в непосредственное распоряжение генерала М. П. Воробьева.

Вернувшись из поездки по войскам и в штаб армии, ставший уже подполковником Аксючиц радостно объявил:

— Ну, дождались! Завтра армия наступает! Наша задача — пропустить войска без потерь через наши минные поля и другие заграждения. Проходы надо выполнить совершенно незаметно в ночное время, не обнаружив себя. Пойдем ли мы за армией, пока неясно, все будет зависеть от успеха наступления. Наши части я все уже объехал, указания дал. А сейчас готовь машину-полуторку, — приказал он мне, — поедем вдвоем на передовую, проверим, как действуют наши ребята и что там будет происходить вообще. Ты ведь академии не кончал, это будет продолжением твоей «академии».

Побывав еще раз в своих батальонах, попали под огонь одинокого «мессершмитта». Он устроил соревнование в изворотливости с нашим шофером и проиграл его, правда успешно погоняв меня и Аксючица по придорожным канавам. В сумерках, оставив свою полуторку в глухом овражке, мы добрались до стрелкового полка, седлавшего большак Белый — Черный Ручей. Подполковник ушел искать командира полка, а я, с его разрешения и договорившись о времени встречи, пошел дальше к переднему краю, к стрелковым батальонам и ротам.

Где согнувшись вдвое, а где и в полный рост бродил по позициям в густых сумерках, проверял действия саперов, запоминал, как и что оборудуется. Противник вел себя спокойно: изредка отстукает короткую очередь пулемет; на наших позициях или дальше за ними сухо и зло рванет порой одинокий снаряд, осветив на мгновение позиции, но на него вроде бы и внимания не обращают — обстрелянные уже люди, — только взводный прикажет ближайшему бойцу: «Пройди-ка, посмотри, не задело ли кого?» В окопах полного профиля или за насыпным валиком по сырым местам прикорнула пехота.

Пора возвращаться. На обратном скате рубежа вижу замаскированные танки, калибром поменьше — орудия, около них копошатся бойцы-артиллеристы. Уже совсем стемнело. Подошел к полуторке, но Аксючица нет. Отправился бродить еще, осваивать «академию». Опять замаскированные танки, орудия большого калибра и неторопливая солдатская жизнь, будто не им через несколько часов подниматься и идти вперед, к неизвестности. Прошуршал над головой тяжелый снаряд и разорвался, видимо, в самом Белом.

Спустился в крутой овраг, напился из какого-то маленького ручейка: вода с глиной и каким-то неприятным привкусом. Вблизи тихий говорок. Подошел. У почти потухшего крошечного костра трое: один из них мирно спал, положив голову на вещевой мешок, двое других разговаривали вполголоса. Прикурил от уголька, сел рядом. Никто не спросил меня, кто я, откуда и зачем здесь. Никто не удивился: десятки людей за день подсаживаются к огоньку в овраге, может, к своему последнему огоньку. Что спрашивать?..

В бровку оврага ударил немецкий снаряд, посыпалась сверху земля, и где-то там, над головами, взвизгнули осколки.

— Счастливо подавиться! — бросил вверх, к разрыву, пожилой боец, укладывавший в вещевой мешок незатейливый свой багаж.

Его собеседник, парень лет двадцати, при взрыве вздрогнул, но продолжал спокойно ковырять штыком в горячем пепле.

— О чем вы? — спросил я старшего.

Тот поднял на меня аккуратную бородку лопаткой, бросил быстрый взгляд на едва заметную шпалу в петлицах и, завязывая мешок, ответил:

— Подавиться — это я немцу. Тут у нас деловой разговор шел, а он, подлец, снарядами швыряется, разговаривать мешает.

— Дальние сами-то? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Из-под Торжка, одной деревни. А вы кто?

— Сапер.

— Нужная специальность. Еще по финской помню…

— Дядя Иван, — перебил молодой боец, — вот переберемся сейчас в передовую траншею, утром наступать. А вещмешок куда?

— Да в зубах понесешь, — отшутилась борода.

— Не, в самом деле, куда?

— От дура, детина! Ты о башке своей думай, а не о вещмешке. Ну, старшине сдашь.

— Да у меня в нем фотографии!

— А, ну это важно. Положил бы эти фотокарточки в карман, кто же их в вещевом мешке носит?

— В кармане? Это чтобы в случае чего да поганым фрицам в руки попали?

— Что за фотографии? — не вытерпел я.

— Да невестины, — ответил старший боец. — Невеста у него в деревне осталась. Вот и печалится все.

— Дядя Иван, так, говоришь, когда в атаку пойдем, бежать вперед пригнувшись?

— Всенепременно, но не особенно, а то если и не споткнешься, так и свои сбить могут. Ну, а ежели того, то наверняка головой вперед падать будешь. А про пули ты давеча спрашивал, так им пути не заказаны. Однако и здесь особо не гнись, своей роковой все равно не услышишь, не успеешь. И не ленись и не храбрись зря: где залегли, сразу перед собой лопаточкой бугорок окапывай, как давеча взводный вразумлял.

Разговор сам собой смолк. У ближней группы пехоты слышались такие же тихие голоса, мерцали во тьме огоньки цигарок. Боец с бородой встал, сноровисто закинул вещмешок за плечи, винтовку через плечо, пнул йогой спящего и обоим приказал: «Поднимайтесь быстро, выдвигаться скоро. — И, подавая мне руку, пожелал: — Ну, будь жив,