Корректор - Зинаида Майорова

— Мартин, вставай, пожалуйста. Лучше уйти к стене прямо сейчас.

— Да, конечно, — немедленно согласился он. — Я помню, что мы с тобой идём к стене.

Он снова открыл глаза и увидел Энн. Его голова лежала у неё на коленях. Она улыбнулась и сказала:

— Как же хорошо, что ты оставил у себя мои клипсы!

— А они точно бриллиантовые? — засомневался Фил. — Бриллианты не очень-то защищают от пуль. К тому же от удара они бы разбились на мелкие кусочки.

Он стоял рядом с Энн и недоверчиво смотрел на радужные переливы света в клипсе. Потом неохотно убрал загадочный артефакт в карман и сказал:

— Ладно, обсудим наше чудесное спасение, когда окажемся за стеной. Сейчас надо уходить.

Практические вопросы Фил всегда ставил на первое место. Он протянул руку и помог Мартину подняться на ноги.

Грудь снова заболела, но серьёзных повреждений Мартин не ощущал. На лесной поляне он заметил следы недавнего боя и попытался определить, сколько бандитов сидело в засаде. Это оказалось непросто — слишком много отрубленных частей тела лежало на траве.

— Всего лишь девять, — скромно ответила Энн на его невысказанный вопрос. — Не стоило им нападать на нас в лесу. Но если бы ты не увидел их снайпера, то от меня бы толку не было. А со снайпером разделался Фил, нашлась и ему работа.

— Я не видел снайпера, — признался Мартин.

В глазах Энн зажглось любопытство, но она сдержалась:

— Ладно, потом расскажешь, как ты его учуял. За стеной. Фил прав, нам надо быстрей уходить. Сюда на пир скоро сползутся зомби со всей округи.

Оставшийся путь Мартин почти не запомнил. Он настолько плохо соображал, что даже не поинтересовался, как они пересекут стену — солнце уже садилось, а до главного входа идти не меньше часа. Лишь пара ярких эпизодов отпечаталась в его памяти.

Огромные стальные ворота. Красные отблески заката отражаются на рельефном орнаменте. Но Мартин знает, что это не декоративный узор. На воротах высекли имена тех, кто защищал недостроенную часть стены во время вторжения. Ворота установили позже, как мемориал. Их назвали Фермопилами в честь знаменитого ущелья на побережье Греции.

К воротам не пошли. Поднялись на север вдоль стены. Остановились в небольшой роще — её посадили после вторжения в память о битве за Кобург. Под деревьями совсем темно. Белеет небольшой монумент.

Энн ведёт Мартина прямо к мраморной плите и кладёт его руку на нижний край. Под выступом обрамления, на гладкой поверхности обнаруживается маленький бугорок.

— Нащупал кнопку? Нажимай! — требует Энн.

Ей приходится повторить два раза, прежде чем Мартин понимает, что от него требуется. Жмёт крошечную кнопку. На плите появляются буквы — как клавиатура на сенсорном экране. Мартин непроизвольно вздрагивает. Он давно отвык от электроники.

— Если срочно нужно попасть за стену после заката, то отсюда можно послать запрос, — поясняет Энн. — Попробуй!

Мартин тупо смотрит на неё. Он не понимает, что нужно написать. И с какой стати его должны пустить за стену ночью — он здесь всем чужой и к тому же американец.

— Ты не умеешь пользоваться сенсорным экраном? — удивляется Энн. — Смотри, это очень просто.

Она хватает его указательный палец и начинает прикладывать к виртуальным клавишам. На экране появляются слова:

«Я, Мартин, прошу пропустить меня за стену. За меня могут поручиться проводники Филип и Энн Смит».

Мартин мимолётно удивляется простецкой фамилии воспов, совсем не похожей по звучанию на привычных уху Вандерфеллеров или Цукербильтов. На кнопку «Отправить» нажимает самостоятельно, срабатывает полузабытый рефлекс. Почти сразу плита отъезжает в сторону. Открывается винтовая лестница под землю. Они спускаются вниз, и плита закрывает проход. Под землёй тихо и темно, как в убежище, и можно ни о чём не думать.

Договорились продолжить заседание после обеденного перерыва. Кондратьев выразил надежду, что ему не придётся приезжать второй раз, и что все нюансы, как он выразился, можно будет обсудить за сегодня. В ответ шеф заверил его, что никому из участников не хотелось бы затягивать процесс, потому что их цель — установить истину, а не соблюсти бюрократические формальности.

В столовой они встретили Петю Скарина. Он с удивлением посмотрел на Кондратьева и, улучив момент, тихо спросил Наташу:

— Антон имеет отношение к Издательству?

— А ты его откуда знаешь? — в свою очередь спросила Наташа.

Петя смущённо покраснел и туманно ответил, что Антон — знакомый его тёти. Но от Наташи нельзя было так просто отвертеться.

— Давай выпьем кофе, — предложила она, и Петя покорно проследовал за ней на другой конец коридора к кофе-машине.

— Петь, я не хочу лезть в личную жизнь твоей тёти. Но в этом деле слишком много совпадений.

— В каком деле? — испуганно спросил Петя, размешивая сахар в чашке с чёрным кофе.

Он так усиленно вращал ложку, что поверхность кофе изогнулась, как водяной смерч. Но сам Петя, казалось, не замечал, что происходит в его чашке. Рука его двигалась механически, как веничек миксера.

— В деле об убийстве Сергея, — тихо ответила Наташа.

Кофе выплеснулся из чашки на пол, забрызгав туфли Наташи.

— Прости, пожалуйста, — спохватился Петя, схватил салфетку и начал протирать лужу, — я же не знал, что это убийство.

Наташа присела рядом с ним и стала помогать. Одновременно она прошептала:

— Антон Петрович Кондратьев — директор московского филиала Издательства. И он — главный подозреваемый.

Петя остервенело тёр пол очередной салфеткой, но последние слова Наташи заставили его замереть от ужаса.

— Так это он всё подстроил? — спросил он после паузы и задумчиво добавил. — А ведь он мог, да. Я же видел его в тот вечер. Когда пришёл к тёте торт забрать.

Наташа налила ему новую порцию кофе и сама размешала сахар.

— Не уходи никуда из Издательства, ладно? — попросила она. — Возможно, твоё свидетельство окажется решающим.

— Конечно, я ни ногой отсюда, — сказал Петя. — Сразу же приду, как скажешь.

Из столовой вышел Кондратьев и озабоченно посмотрел на пару у кофе-машины. Наташа улыбнулась Пете и помахала ему рукой.

— До встречи на концерте! — громко сказала она, возвращаясь в столовую.

Петя машинально помахал в ответ. У него уже не было сил удивляться, поэтому странное замечание Наташи осталось без внимания.

На послеобеденном заседании слово предоставили цензору. Сначала Роман запинался и путался, полностью оправдывая застывшее на лице Кондратьева мученическое выражение. Лицо его словно говорило окружающим:

«Я так и знал, что обвинения бредовые, но готов и дальше терпеть этот балаган».

Сбивчиво и непонятно цензор пытался объяснить, как заподозрил