Летний фарс - Долорес Медио

— Донья Амалита, помолчите, бога ради, помолчите… а не то я с вами или согрешу, или… вас придушу!

— Придушить меня! Нет, ты славный мальчик, уж лучше согрешить! Мы сговоримся. Вот увидишь, сговоримся… Ты не представляешь, на кого положил глаз. Я — роковая женщина, Эрнесто, поверь мне…

Все смеются. Смеются от души. Веселый нрав у этой озорной старухи. Семьдесят лет, сама призналась, а шустра, как молодая…

Неожиданно возле Эрнесто вырастает молодой человек, который просит свое удостоверение:

— Пожалуйста, Хуан Крисостомо Эчеварриа — это я.

В зале движение. Оживились женщины — а их большинство. Наконец-то молодой человек! И, разумеется, неженатый, раз едет один. И на вид приятный. Одет по-спортивному, модно.

— Ты смотри, какой интересный, — ахает девушка в первых рядах.

Когда он оборачивается на ее голос, она вспыхивает и отводит глаза. Ее подружка негодует:

— Ну, Кароль, что ты за дурочка… прямо в глаза… Ты вечно, надо не надо, чтоб все смеялись…

— Так я же не думала, что он услышит.

Сзади дружный смех. Это пять девиц в третьем ряду. По виду конторщицы или продавщицы. Костюмчики prêt à porter[9], а прически — конский хвост, завязанный ленточкой. И у каждой под цвет костюма. Все пятеро смеются так дружно, словно кто-то заранее запрограммировал их движения.

Хуан Крисостомо, который невольно оглянулся на смех, снова стоит спиной к девушкам. Как назло, он роняет на пол удостоверение. Тут же поднимает его, но при этом у него падает из рук папка. Крисостомо наклоняется и задевает ноги доньи Амалиты. Донья Амалита ласково ударяет его веером:

— Ну шельма, ну шельма! Как говорится, бегать не бегал, а летать горазд… Пошел проведать, остался обедать… Ишь ты, кто бы подумал…

Хуан Крисостомо кивает улыбающемуся Эрнесто. Может, из вежливости, а может, они знакомы. Пока он идет к двери, все, особенно девушки, смотрят на него с интересом, с любопытством. Не то что вначале, когда он, никем не замеченный, оказался возле Эрнесто.

— И этот неплох! — говорит донья Амалита. — Но малость чудаковатый, слишком уж застенчивый. Неужто едет сам по себе? Мне он по нраву, но я… чик-чирик… Моя сумочка на запоре… У меня знай, что почем!..

Эрнесто снова грозит пальцем донье Амалите и выкликает с нажимом в голосе:

— Донья Каталина Монтес, пожалуйста… Этой сеньоры нет?..

Гильермо спохватывается:

— Это, по-видимому, одна из тех четырех сеньор, которые присоединятся к нам в Бургосе. Помнишь, мы не сразу нашли ее бумаги.

Эрнесто откладывает удостоверение доньи Каталины, прячет его в свой портфель и продолжает:

— Дон Гонсало Менендес Альтавилья, донья Эсперанса Лопес де Менендес, дон Гонсало Менендес Лопес…

Из зала несется детский голосок:

— Это я, это я… сейчас…

Мальчишка лет восьми — десяти бежит по проходу, подлетает к Эрнесто, чуть ли не выхватывает у него из рук все три удостоверения, которые Эрнесто скрепляет резинкой.

— Дай мне мой, папин и мамин. Большое спасибо, Эрнесто… А ты, Гильермо, наши папки. Спасибо, Гильермо…

С самым серьезным видом Гонсалито по очереди крепко пожимает руки обоим юношам.

— Мы уже уходим, чтобы никому не мешать. До завтра. Мы будем точно в половине восьмого. Знаешь, Эрнесто, у меня есть такой змей — будь здоров!.. Мы его запустим в Сардинеро, ладно?

Маленький Гонсалито побил все рекорды расторопности, понятливости, точности и послушания. Он проскальзывает среди людей с такой быстротой, что его едва успевают заметить. Родители ждут мальчика у дверей, и, как только он подбегает, все трое уходят. Сказано — сделано!

Эрнесто глубоко вздыхает:

— Ну молодец парнишка! Если бы все так поворачивались, мы бы уже давно разошлись по домам… — И снова: — Донья Флорентина Сальсильо дель Отеро…

Донья Ньевес еще быстрее, чем Гонсалито, срывается с места, выхватывает у Эрнесто удостоверение, у Гильермо папку и, подхватив под руку Флориту, тащит ее к проходу:

— Спасибо, молодые люди, до завтра… Пошли, Флорита.

Флорита прощается с доньей Амалией и с соседями:

— Всего доброго, Мали, до завтра… Всего доброго, надо идти, а то утром…

— Пойдем, Флора, не теряй зря времени.

Флорита, которую точно на буксире тянет донья Ньевес, задевает стулья, наступает на ноги людям и в конце концов натыкается на толстого мальчишку, которого мать подталкивает к помосту. В зале шепоток:

— Это и есть писун, который весь фильм просидел в туалете.

Одна из пяти девиц, что сидят справа в третьем ряду, передразнивает мамашу толстого мальчишки:

— «Ты все пропустил, писун несчастный… Такой балбес, только и знает, что писать да писать…»

Пять подружек весело смеются. Смеются и те, кто сидит по соседству. Толстый мальчишка обводит их невозмутимым взглядом и направляется к Эрнесто:

— Мама сказала…

Он оборачивается к матери за помощью, потому что начисто забыл, что надо сказать. Но какая теперь помощь от мамы — она на все корки распекает донью Флориту:

— Вы что, сеньора, слепая?! Хорошенькое дело!.. Ходит, как медведь, углы сшибает, чуть ребенка не опрокинула… Невоспитанность какая…

Донья Ньевес с важным видом проплывает мимо, увлекая за собой донью Флориту. Ни слова, ни жеста в сторону разгневанной мамаши. Полное презрение.

— Подумаешь, фря… Распушилась, — шипит ей вслед мать толстого мальчишки. — Полюбуйтесь на нее… Была бы эта старуха при деньгах, ездила бы на собственной машине в свою загородную виллу. А тут что уж из себя строить…

Она оглядывается по сторонам, победно улыбаясь. Но в ответ ни одной сочувственной улыбки. Никто из оставшихся в зале не выказывает ей одобрения. Мужчина, стоящий рядом, дергает ее за руку — он явно обескуражен. Женщина в ярости поворачивается к нему:

— Да оставь, может, ты еще вступишься за эту старуху. Ты мне готовишь тот еще отдых,