Летний фарс - Долорес Медио
Эрнесто говорит:
— На минуточку, сеньора. Чуть поближе, вот сюда, и скажите, в чем дело, что хочет ваш мальчик?..
Женщина спешит к помосту:
— Да он у меня просто дурень.
— Это вы напрасно, сеньора, зачем так говорить… Правда, дружок?.. Ты очень милый мальчик, хоть мама порой сердится на тебя, как все мамы на свете… О, будет, будет, сеньора, не надо сердиться. Давайте, чтоб все по-хорошему. Мы же знаем, что такое дети. Пожалуйста, что вы хотите?
— Я? Да ничего… Это вот мой балбес… Как увидел, что тот мальчишка, Гонсалито, что ли, сам получил и папки и удостоверения, весь изнылся: «Я тоже пойду за нашими, я тоже пойду…»
Эрнесто протягивает руку мальчику, помогая ему подняться на помост.
— Сейчас посмотрим, дружок, вдруг нам попадутся ваши удостоверения… Ну-ка, ну-ка, не этот ли конверт… Дон Эмилио Корнехо… Донья Мария де…
Мама толстого мальчика говорит:
— Нет, это не наш.
Мужчина средних лет поднимает руку:
— Ваш покорный слуга. Это наши удостоверения.
Донья Амалита нервно обмахивается веером, потом прячет его в сумочку, встает, машет рукой пятерым девицам из третьего ряда и, дружески подтолкнув в бок Эрнесто, устремляется к двери.
— Всего хорошего, всего хорошего… Поскорее вам тут закруглиться и — домой, в кроватку, как послушные детки. А завтра, бог даст…
У двери она оборачивается и оглядывает зал. (Да. Пропадем мы там со скуки. Это уж точно… Ну, считай, настоящий Молодежный фронт… Старики и старухи… То-то будет веселье, ничего не скажешь. Ладно. Я сама найду, чем развлечься. У меня — чик-чирик, чик-чирик…)
Донья Амалита сторонится, пропуская двух парней, и тут же вновь усаживается в последнем ряду возле молодых супругов. Они держат на коленях корзину, в которой лежит ребенок.
— Пожалуй, я еще подожду, глядишь, чего будет… Интересно, кто эти ребята? Небось, простые рабочие, а с каким фасоном! Теперь все при деньгах, все разъезжают. А как одеты… Вы только поглядите… Уж не хиппи ли? Ну скажи, бандиты с большой дороги… Вы вот, что думаете об этих хиппи?
Молодая мать улыбается. Ей забавно слушать донью Амалиту, а муж ее:
— Тссс… Потише, сеньора. Сейчас нас могут вызвать.
Без прежнего подъема, но стойко выкликает Эрнесто новые имена, выдает удостоверения, улыбается, жмет руки и время от времени повторяет, что все они отныне — одна большая семья.
— Донья Каролина Эрнандес, донья Кончита Паласио, донья Фидела Восмедиано…
Одна из пяти девиц, сидящих в третьем ряду, берет удостоверения и обращается к Эрнесто:
— Нас пятеро, нам еще два.
— Господи милостивый! — досадливо шепчет донья Амалита. — Сколько женщин!.. — И шумно обмахивается веером. Что-то вдруг привлекает ее внимание, и она доверительно наклоняется к соседям: — Ну ты смотри! Ума — никакого…
— У кого, простите? — спрашивает молодой отец. — О чем вы?
— Да я о мухе. Вон, поглядите… все окна открыты, кроме этого, а она тут бьется и бьется… Вот и люди, я таких знаю: кругом двери настежь, а они — нет, тычутся, где закрыто… Так и бывает в жизни!
Молодые супруги озадаченно смотрят на донью Амалиту, но ей уже не до них, — она снова кинулась в первый ряд, чтобы поскорее разузнать, кто эти парни, одетые, как хиппи.
2. КАК ВАЖНО БЫТЬ СЕРЬЕЗНЫМ, ЭРНЕСТО!
Площадь Оперы, когда-то спокойная, как патио старинного аристократического особняка, праздничная и непомерно гордая соседством с королевским дворцом и площадью Ориенте, а главное, тем, что стала преддверием храма музыки, дремлет в это июльское утро и, быть может, видит во сне достославные времена — легкий мерный скрип лакированных экипажей, шелест шелковых платьев, ритмичное цоканье копыт и отзвуки голосистого горна при смене дворцовой стражи… Только что, на рассвете, умытая водой из шлангов, овеянная свежим горным ветерком, она чувствует себя молодой, бодрой и сладко потягивается, стряхивая сон… Время от времени из разверстой пасти метро, похожей на открытую рану земли, выбивается людской поток и, захватывая тротуары и дорожки парков, мгновенно растекается в разные стороны. И снова тишина, тишина на какой-то миг. Шаг за шагом продвигается июльское утро, вслед за которым город набирает свой привычный торопливый ритм. Площадь Оперы постепенно наполняется звуками. Вот из-за угла с ревом выползает настоящее чудище; сотрясаясь, покачиваясь на четырех лапах — спаренных колесах, оно пятится, ползет вперед, потом назад, потом снова вперед и, выбрав удобное место, успокаивается, вроде бы задремывает. За ним появляется еще одно чудище, и еще, и еще… Вся семерка — флот агентства «Солнце и тень», который этим утром отчалит из Мадрида, увозя туристов в разные края.
А туристы, похоже, только и ждали, когда появятся эти огромные автобусы, чтобы тотчас взять их приступом. Они вылезли, как грибы, отовсюду — выбежали из соседних кафе, выскочили из такси, выплеснулись из пасти метро.
В конторе туристического агентства открываются двери, но служащие двигаются с прохладцей (Спокойно, спокойно, времени полно. Не торопитесь — не на пожар!) и не спеша начинают выдавать чемоданы, оставленные в камере хранения. Молодцы, кто догадался это сделать! Они в выигрыше. У них все обошлось без волнений и хлопот. И на такси не потратились, и не устали ни капли. А вот другие — к примеру, семейство дона Элеутерио — топали с тяжелыми вещами пешком или сошли с автобуса где-то в стороне. Теперь никак не могут отдышаться и вид замученный. Одна жалость смотреть!..
Автобусы мгновенно заполняются пассажирами. Прощальные слова, последние напутствия, крик, снующие туда-сюда дети, пакеты, свертки…
Все, кто едет в Сантандер, уже в автобусе. Ровно в восемь Эрнесто обращается к пассажирам:
— Все в сборе?
Кто-то из последних рядов подает голос:
— Не хватает четырех. Тут четыре свободных места.
— Если только четыре, значит, все в порядке. Это места для четырех сеньор, которые