Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй - Софья Валерьевна Ролдугина

– И вас посадили за боковой стол, где ракурс невыгодный, – как-то чересчур понятливо кивнула Арина.

«Она сама художница, что ли?» – промелькнула нелепая мысль, и Март отогнал её подальше.

– Да, вроде того, – подтвердил он. – Сказали, что на рисунке получился не Цезарь, а покойный министр культуры. И что рука у меня вялая.

Арина прыснула со смеху, прикрывая рот ладошкой:

– Представляю, они такое могут… Получается, вас на творческих завернули?

– Ну да, общие у меня были очень даже ничего. Не сто баллов, но близко к тому. Увы, в остальном я недотянул, – признался Март больше самому себе, чем ей. – Всё-таки провинциальное художественное училище и серьёзный институт – это разные уровни.

Разговор стал откровенно неловким. Захотелось найти какую-нибудь уважительную причину, чтобы закончить его и вернуться к работе, но тут Арина вдруг нахмурилась и осторожно отобрала у дочери уже изрядно заклеенный котиками скетчбук. Аккуратно пролистала с самого начала, внимательно разглядывая рисунки…

Заброшенный, полуразрушенный мост в горах, утопающий в зелени; живописный берег, чайки и старая лодка на камнях; извилистый спуск к морю – брусчатка, полосатый тент ресторана и старушка, прикорнувшая в тени с кошкой на коленях.

Призрачный маяк, выступающий из тумана.

Поезд, прибывающий на вокзал, и сонная компания туристов с чемоданами.

Сердитая, сосредоточенная тётка Вилена и её любопытный шпиц.

Три кошки у окна.

Грустная девушка здесь, в кофейне, укутанная в клетчатый плед…

Март смотрел на собственные рисунки, точно открывая их заново. Ему не было за них стыдно. Наоборот, каждый раз, когда переворачивалась страница, в груди появлялось странное тёплое чувство… Пальцы словно бы вспоминали, как ощущается грифель и текстура бумаги, и чудился запах краски, как в мастерской. Всё одновременно, точно смешивались уроки в училище, и одинокие, тихие вечера в кофейне, когда никто не отвлекал его от скетчбука, и та самая осень в столице, тягостная и прекрасная.

Осень, когда он провалился и вынужден был вернуться домой с позором.

– Вы знаете, я, конечно, не художница и не преподавательница живописи, а всего лишь скромная галеристка, – с отчётливой иронией произнесла вдруг Арина, и на лице её промелькнуло странное выражение: хищное, цепкое. – Но мне вовсе не кажется, что у вас вялая рука. На ваших рисунках всё очень неплохо с пропорциями и перспективой. И, что гораздо важнее, вы умеете видеть. Вот, посмотрите, – раскрыла она скетчбук на пейзаже с лодкой, довольно посредственном на взгляд Марта. – Тут есть эмоция, есть сюжет. Вы интересно работаете со штриховкой, чтобы сделать рисунок динамичным, передать напряжение. Это ведь перед штормом нарисовано?

Чувствуя, как в горле пересыхает, а голова начинает кружиться, Март кивнул:

– Ну да. Осенью, примерно в это же время.

– Чувствуется, что море напряжено, – улыбнулась Арина. – Понятно, что вам надо ещё учиться, оттачивать мастерство. И выставку я бы вам, конечно, не организовала, но, думаю, кое с чем помочь могу. Так, где же это было…

Она принялась листать контакты в смартфоне, беззвучно шевеля губами. Марта вдруг охватило волнение, словно сейчас, в этот самый момент, и впрямь решалась его судьба. Чтобы отвлечься, он осторожно отобрал у Василисы её котячьи стикеры – она как раз начала обклеивать столешницу – и показал, как сложить из салфетки пароход. И ещё один, и ещё, пока не набрался целый флот – с зелёными цветами на бортах, с динозаврами, звёздами и ракетами.

– …А потом корабль плыл, плыл и приплыл на планету! – восторженно вещала Вася, пока Март тщательно разрисовывал следующий пароход. – А планета называется Котяша! Там живут космические коты! Мама, хочу сок! Мама, что ты пьёшь? Я это хочу!

– На, попробуй, – рассеянно ответила Арина, подвигая к ней чашку. – Только не облейся… Вот, молодой человек, я нашла. У нас весной выставлялся Арсений Лисецкий. В этом вашем вузе мечты он проректор. Человек с особенностями характера, конечно, но в целом приятный. Мы поддерживаем контакт. Я с ним сейчас немного пообщалась, сказала, что у меня есть протеже. Он готов взять вас на заметку, так сказать, под крыло. Оставлю вам свою визитку, – потянулась она к сумке. – И напишу его телефон, личный. Вы подумайте. И если надумаете, то свяжитесь с ним. Скажете, что от меня, он поймёт.

Март шумно, почти неприлично сглотнул. Голову вело; в ушах шумело.

«Это правда со мной происходит?»

– Вы… эм, то есть он может помочь?

Вероятно, прозвучала фраза крайне глупо, потому что Арина окинула его странным взглядом.

– Почему бы нет. Знаете же, как говорят: мир искусства очень закрытый, с улицы сюда не попасть. Но есть абитуриенты, которые поступают с первой попытки без всяких курсов. А есть те, которых сажают так, чтобы ракурс был невыгодный. Мне правда понравились ваши работы, – добавила она, смягчаясь. – И мне было бы приятно… скажем так, восстановить справедливость в меру своих сил. Разумеется, я ни на чём не настаиваю. Понимаю, что трудно менять устоявшийся ритм жизни, срываться куда-то с насиженного места… И тем не менее. Будет желание – свяжетесь с Арсением. Нет – тоже не страшно. Это вас ни к чему не обязывает.

– Мам, мам, там дяди приехали и вокруг машины ходят! Мам, а можно мне котика? Ну мам!

Инспектор примчался даже быстрее, чем обещал. А чуть позже подъехал и эвакуатор. Арина уже вполне оправилась от происшествия и с документами разобралась сама, а затем вызвала такси и попрощалась, пообещав как-нибудь ещё заглянуть в «Маяк».

«Пора идти за кассу, – подумал Март. – Отец же не может весь день за меня проработать».

Подумал, но не двинулся с места.

На столешнице, облепленной наклейками с котиками, лежала визитка Арины с чуть расплывшимся номером телефона. Выглядел этот простой белый прямоугольник с золотым тиснением безобидно… и всё-таки страшно было дотронуться, точно бумага могла укусить.

Из оцепенения его вывел звон бьющегося стекла.

В кофейне Март помогал родителям ещё со школы и к своим двадцати семи годам научился по звуку определять, что происходит в зале, даже не оборачиваясь. Кто с кем поругался, где и что разлили, разбили, опрокинули – и сколько это будет стоить.

И сейчас масштаб катастрофы тоже оценил, не глядя.

«Френч-пресс, – пронеслось в голове. – Причём большой, под чай с облепихой. Обидно. Лучше бы чашка, их хотя бы много, не жалко».

Делать было