Смятение чувств - Стефан Цвейг

поставлены на посмешище, непорочные же отданы на посрамление. Ибо по всей стране ни один человек, будь то мытарь или сборщик податей, винодел или бондарь, золотых дел мастер или пекарь, карманник или грабитель церковного добра самым истовым трудом не заработал столько денег, сколько нажили развеселые сестры ласковым своим ремеслом. Плечом к плечу и рука об руку опустошали они самые пухлые кошели, самые набитые ларцы, золотые монеты и яхонты стекались к ним сами, как предзимьем норовят пробраться в теплый дом шустрые мыши. А поскольку от матери обе унаследовали не только красоту, но и сметливую деловую хватку, они, в отличие от большинства товарок, не транжирили нажитое на всякую блажь, а распоряжались по-умному, пуская деньги в оборот – отдавали в рост, ссужали под хорошие проценты что христианам, что иудеям, что язычникам, цепкой рукой не прощая должникам ни гроша, так что вскорости нигде не скопилось такого несметного богатства золотом и драгоценными украшениями, надежными векселями и добротными закладными, как в пресловутом доме разврата. Не приходится удивляться, что имея перед глазами такой пример, юные девицы по всей стране отнюдь не горели желанием идти в уборщицы и судомойки, портить руки стиркой в студеной воде, а тот город прослыл новым Содомом – и все по вине растленного влияния наконец-то поладивших друг с другом сестриц.

Хоть и не врет мудрость народная, когда утверждает: «Копил, копил, да черта купил!» – но права она и в другом: «Сколько черт ни скачет, а ногу сломит». Так что и этот разгул порока должен был окончиться всем в назидание. С течением лет посетителям злачного места одна и та же игра в загадки-отгадки мало-помалу прискучила. Все реже захаживали во дворец гости, все раньше гасли в окнах свечи, и давно уже все в округе, кроме самих сестер, знали то, о чем безмолвной переглядкой зеркала сообщали мерцающим светильникам: что предательские бороздки увядания поползли вокруг шаловливых очей, что перламутр белил потихоньку осыпается с неумолимо блекнущих ланит. Тщетно пускались сестры на ухищрения, пытаясь всяческими уловками выкупить у безжалостной природы все, что та отнимала ежечасно: припудривали тронувшую виски седину, лопатками слоновой кости разглаживали складки морщин, подкрашивали усталые, дряблые губы; бурно прожитые годы уже невозможно было скрыть, и едва только дымка молодости улетучилась окончательно, тут же пресытились сестрами и мужчины. Ибо пока они отцветали, на улицах вокруг повсеместно распускались бутоны других юных девушек, каждый год давала всходы новая поросль пленительных созданий с упругими грудками и озорными локонами, своей нетронутостью вдвойне притягательных для мужского любопытства. Вот почему все тише становилось в доме на рыночной площади, ржавели втуне дверные петли, попусту горели светильники и кадили благовонные смолы, никого не грели ни пылающие дрова в камине, ни объятия обеих пышно наряженных сестриц. Скучающие флейтисты, лишившись слушателей, вместо своего чарующего искусства бесконечно упражнялись теперь в игре в кости, а привратник, которому надлежало ночь напролет ожидать гостей, изрядно опух от беспробудного, никем не тревожимого сна. Наверху же, за длинным столом, где прежде все звенело от веселья и смеха, одни-одинешеньки сидели сестры, и теперь, когда никто из поклонников не приходил развеять их скуку, тешили себя воспоминаниями о прошлом. В особенности София с тоской думала о временах, когда она, отрешившись от всех соблазнов земных, отдавалась только своему истовому и богоугодному служению; и в думах этих она то и дело брала в руки запыленные священные книги, ибо ученая мудрость охотно навещает женщин, когда покидает их красота. Вот так и вышло, что постепенно в душах обеих сестер свершилось чудо преображения, и так же, как во дни молодости неправедная Елена победила благочестивую Софию, так и теперь София, – правда, с опозданием и после многих прегрешений, – сумела одержать верх над своей чересчур падкой на земные радости сестрицей, убедив ее отречься от прежней жизни. И странное таинственное движение началось во дворце по утрам: сперва София, дабы испросить прощения, спозаранок украдкой стала наведываться в больницу, из которой в свое время столь оскорбительно и непристойно сбежала, потом к ней присоединилась и Елена, а когда обе заявили, что все порочно нажитые деньги до последнего гроша желают на веки вечные пожертвовать ордену на богоугодные нужды, даже самые непримиримые скептики перестали сомневаться в чистосердечности их покаяния.

И вышло так, что как-то утром, когда привратник еще дремал, из дверей роскошного дворца словно тени выскользнули две женские фигурки, в простой одежде, с закрытыми лицами, робкой поступью и смиренной повадкой отнюдь не лишенные сходства с другой женщиной, их матерью, что полвека назад, вот так же расставшись со свалившимся на нее нечаянным несметным богатством, тайком возвращалась в нищету своей бедняцкой лачуги. Тихонько прошмыгнув в едва приоткрытые створки, они, те, кто всю жизнь, соревнуясь в безмерном и суетном тщеславии и кичась этим соперничеством, стремились привлечь к себе внимание всей страны, теперь пугливо прятали лица, дабы никто не выследил их путь, а судьба истаяла в забвении: если верить молве, – а точнее никому ничего и неведомо, – в чужой стране, в женском монастыре, где никто не знал об их прошлом, после долгих лет затворничества они и закончили свои дни. Однако богатства, которые завещали они скромной обители, оказались до того обильны, столько мер золота удалось выручить за убранства, монеты, драгоценные камни и долговые обязательства, что решено было на эти деньги возвести во славу и к украшению города новую больницу, величественней и прекрасней которой не будет во всей стране аквитанской. Приезжий зодчий с севера изготовил чертеж, и по чертежу этому двадцать лет денно и нощно трудовой люд работал не покладая рук, а когда наконец дело было закончено и с постройки стянули покровы, собравшийся народ ахнул от изумления. Ибо над зданием, совсем не по тогдашнему обычаю, громоздилась не одна угрюмая и грозная четырехугольная башня – нет, поражая взгляд женственной стройностью и кружевом каменной резьбы, две башни, одна справа, другая слева, взмывали ввысь, столь неотличимые одна от другой ни высотой, ни соразмерностью и изяществом зодческой работы, что уже с первого дня молва людская окрестила их «сестрами» – быть может, только из-за диковинного внешнего сходства, а может, и потому, что всякое достопримечательное событие, передаваясь из уст в уста, сквозь века и годы, не забывается в памяти народной, как не забылась и не слишком приличная, но богатая назиданием легенда о предосудительной жизни и праведном обращении двух сестер, столь несхожих при всей своей схожести, – та самая легенда, которую краснощекий добряк, случайный мой собеседник, уже слегка под хмельком от