Смятение чувств - Стефан Цвейг

Выслушав эту запальчивую тираду, Елена упала перед сестрой на колени в притворном восхищении, – на самом же деле лишь для того, чтобы скрыть огонь злорадства у себя в глазах, – и сестры тут же порешили, что назавтра вечером благочестивая София примет Сильвандра; Елена же со своей стороны поклялась покончить с порочной жизнью, если сестре доведется выстоять. София поспешила к своим монахиням, дабы укрепить силы духа подле этих набожных, отрешившихся от мирской суеты женщин, что годами посвящают себя лишь чужим горестям и болезням. С удвоенным рвением ухаживала она в тот день за самыми тяжелыми и безнадежными больными, дабы при созерцании их немощных, заживо разлагающихся, изглоданных недугами тел лишний раз убедиться в бренности всего сущего; ибо разве эти дряхлые, полуживые скелеты не знали когда-то любви, не пылали огнем страсти? А что осталось от них? Лишь гниение, распад и одышливые предсмертные хрипы.

Но между тем и Елена времени даром не теряла. Многоопытная в умении призывать на помощь, а призвав, удерживать при себе капризного бога Эрота, она перво-наперво приказала своему калабрийцу повару наготовить самых изысканных яств, щедро приправив их всевозможными пособниками вожделения. В паштеты велела подмешать мандрагоры, шпанской мушки и капли бобровой струи, вино загустить настоем белены и других дурманных трав, которые испокон веков туманят людям разум дремотной истомой. Вдобавок распорядилась о музыке, этой вековечной своднице, что вкрадчивым напевом мелодий отверзает сердца и проникает в истосковавшиеся души. Льстивые флейты и любострастные цимбалы укрылись в соседней комнате, незримые для взгляда, но тем сильней обостряющие чувства. С превеликим тщанием разжегши таким образом дьявольское пламя, она в нетерпении ожидала захватывающего поединка, и когда к вечеру во дворец вошла благочестиво-заносчивая София, – бледная после бессонной ночи, взбудораженная предвкушением опасности, которую она сама же на себя навлекла, – ее уже на пороге окружил сонм юных служанок, что повлекли ее, немало удивленную, к купальной чаше, благоухающей душистыми травами. Там с юной, зардевшейся от смущения девы сняли затрапезное серое платье и столь нежно, хотя и столь же крепко принялись умащивать ей руки, плечи, бедра и спину смятыми лепестками цветов и пряными растираниями, что кровь быстрее побежала по всему телу. То жгуче холодная, то ласковая теплая вода струилась по трепетной, разгоряченной коже; потом невесомые, ловкие руки разглаживали ее всю, увлажняя маслом нарцисса, бережно разминали и до того рьяно натирали гибкий девичий стан кошачьими шкурками, что под теплым мехом потрескивали голубые искры; словом, они точно так же готовили к любовным утехам не посмевшую возражать благочестивую Софию, как ежевечерне проделывали это с Еленой. Время от времени за стеной томительно и вкрадчиво затягивали свои мелодии флейты, а со стен каплями расплавленного воска благоухал горючий сандал светильников. Когда наконец София, донельзя смущенная всем этим неведомым ритуалом, опустилась отдохнуть на ложе и узрела в отражении металлических зеркал свое лицо, она сама себе показалась незнакомкой, но зато прекрасной, как никогда. Во всем теле она ощущала необычайную легкость и вездесущую живость желаний, и ей стало стыдно оттого, что она чувствует такое и ей это приятно. Однако сестрица не позволила ей слишком долго размышлять об этой странной раздвоенности чувств. Вкрадчивой кошечкой вплыла она в покои, восхваляя красоту сестры льстивыми и столь цветистыми словами, что та в замешательстве даже довольно резко ее одернула. Напоследок сестры лицемерно обнялись, одна трепеща от тревоги и страха, другая от нетерпения и снедающей злобы. Вслед за чем Елена распорядилась зажечь свечи, а сама, подобно тени, скользнула в соседнюю комнату, дабы ничего не упустить в столь прихотливо подготовленном ею представлении.

Ведь хитроумная гетера давно уже известила Сильвандра о том, какое удивительное приключение его ожидает, и со всею возможной настоятельностью приказала ему поначалу вести себя весьма пристойно и даже целомудренно, дабы сдержанностью своей обескуражить высокомерную гордячку и усыпить ее бдительность. Так что когда Сильвандр, распираемый любопытством и тщеславным желанием одержать верх в столь необычном поединке, наконец вошел, а София при его появлении левой рукой непроизвольно нащупала кинжал, взятый с собой на случай защиты от насилия, она весьма удивилась той подчеркнутой и даже церемонной учтивости, какую выказал ей этот якобы столь самовлюбленный и наглый распутник. Ибо он – строго-настрого подученный Еленой – ничуть не порывался заключить взволнованно трепещущую деву в объятия и даже не дерзнул смущать ее слух слишком ласковыми словами, а вместо этого в смиренном почтении преклонил перед ней колено. Затем, приняв из рук тут же деликатно отпрянувшего слуги тяжелую, полновесного золота цепь и пурпурный, тяжелого провансальского шелка наряд, он любезно попросил разрешения накинуть наряд ей на плечи, а цепь надеть на шею. На столь благопристойную просьбу София ничем, кроме согласия, ответить не могла; затаив дыхание, она позволила облачить себя в богатое одеяние и надеть на себя цепь, не упустив почувствовать, с какой умелой легкостью пальцы гостя, столь горячие в сравнении с прохладой металла, скользнули по ее затылку и шее. Однако, поскольку Сильвандр ничего предосудительного более не предпринимал, у Софии даже малейшего предлога для возмущенного отпора не было. Вместо того чтобы проявить настойчивость, льстивый гость снова отвесил церемонный поклон и тоном глубочайшего смущения молвил, что не смеет разделить с хозяйкой трапезу, ибо одежда его в пути загрязнилась, и не позволит ли она ему прежде смыть с себя дорожную пыль.

Заметно смешавшаяся София кликнула служанок и велела препроводить гостя в покой для омовения. Те, однако, подчиняясь секретному приказу Елены и сделав вид, будто не вполне Софию поняли, в мгновение ока совлекли с гостя одежды, и он явился перед девой во всей своей наготе, прекрасный, как статуя языческого Аполлона, что стояла прежде перед рыночной площадью, пока епископ не приказал расколотить ее на куски. Затем служанки умаслили молодого человека растираниями, омыли ему ноги струями теплой воды, вплели улыбающемуся обнаженному красавцу в волосы розы и лишь потом, наконец, облачили его в новый, переливами мерцающий наряд. И когда он, прихорошенный и посвежевший, предстал перед нею снова, он показался Софии еще прекрасней прежнего. Впрочем, поймав себя на том, что ее завораживает красота гостя, она гневно сама себя одернула, воспретив своим очам обольщаться, и снова поспешила удостовериться, наготове ли спасительный кинжал, запрятанный в складках платья. Однако повода выхватывать его не было решительно никакого, ибо пригожий молодой человек – ну прямо как ученые магистры в ее монастырской лечебнице – любезно продолжал развлекать ее беседой о пустяках, так что