Смятение чувств - Стефан Цвейг

своей заблудшей дочери гонца за гонцом, умоляя не осквернять столь вопиющим развратом память родителя; в довершение всех несчастий и к вящему позору матери в один из дней от городских ворот по главной улице двинулось пышное шествие. Впереди в пурпурных одеяниях поспешали глашатаи, за ними, как подобает лишь княжеской свите, следовали всадники, и среди них, в окружении персидских псов и диковинных обезьян, Елена, скороспелая гетера, красотой способная сравниться со своей знаменитой тезкой, Еленой Прекрасной, той, за которую в древности сражались державы, – разукрашенная и разодетая не хуже царицы Савской, въезжающей в Иерусалим. Вот когда пораскрывались от изумления рты и затрещали болтливые языки: ремесленники побросали свои верстаки, писцы свои пергаменты, растущая толпа зевак сопровождала шествие до главной площади, где нестрогая когорта всадников и слуг разом подобралась и уже в четком порядке выстроилась для торжественной церемонии. И тогда наконец откинулся полог балдахина, и юная блудница, надменно вскинув еще почти детскую головку, гордой поступью проследовала к дверям того самого дворца, что принадлежал когда-то ее отцу, а теперь, в оплату за три жаркие ночи, был пожалован ей расточительным любовником, откупившим его из императорской казны. Как в свою кровную вотчину вступила она в дворцовые чертоги, где все еще стояло роскошное ложе, под балдахином которого честь по чести родила ее мать, и уже вскоре долго пустовавшие покои заполнились драгоценными статуями времен языческой древности. Холодный мрамор окаймлял взлеты деревянных лестниц, взбегавших к прихотливым мозаикам напольных плит, гобелены, оживая многокрасочным буйством сцен и событий, словно плющ, теплым покровом окутывали стены, благородный звон золотых чаш и кубков тихо вторил неумолчной музыке праздничных трапез, ибо сведущая во всех искусствах Елена, блистая умом и пленяя юностью, в краткий срок овладев всеми тайнами любовных утех, стала теперь богатейшей и самой прославленной из гетер. Не только из соседних городов, но даже из чужеземных стран стекались богачи, что христиане, что еретики и язычники, лишь бы хоть раз удостоиться ее милости и вкусить ее ласк; поскольку же властолюбие ее в безмерности своей не уступало отцовской гордыне, поклонников она держала в узде неумолимой хваткой, выдавливая из их страсти все до капли, покуда не лишится несчастный последнего, что имеет. Не кто-нибудь, а даже сам сын императора вынужден был выплатить несусветный выкуп ростовщикам и заимодавцам, когда после недели услад, все еще во хмелю, но уже и в горьком похмелье от любовного дурмана, покидал дом Елены и жар ее объятий.

Не приходится удивляться, что столь беззастенчивый разгул непотребства возмущал порядочных женщин города, перво-наперво пожилых. Священники в храмах клеймили юное беспутство, торговки на рыночной площади гневно сжимали кулаки, и не раз брошенный в ночи булыжник тревожил окна и двери дворца звоном разбитых стекол. Но сколь ни кипели злобой ревнители нравственности, все эти брошенные жены, одинокие вдовушки, сколь ни изощрялись в отборной брани матерые, поднаторевшие в своем ремесле шлюхи, на чьи исконные и законные пастбища внезапно и столь вероломно вторглась пришлая, наглая и юная кобылица, – ни одно женское сердце не пылало негодованием столь испепеляющим, как сердце Софии, родной сестры Елены. Но уязвляло, ранило ее душу совсем не то, что сестрица столь стремительно и безоглядно вступила на стезю порока, нет – ее нестерпимо жгла досада, что сама она упустила случай опередить сестру, не решившись последовать предложению того же знатного юноши, и теперь сестре досталось все то, чего втайне и она всеми фибрами души желала: власть над людьми, полная чаша жизни; тогда как в ее холодной, щелястой лачуге денно и нощно гуляет ветер, завывая наперегонки с ворчанием матери. Правда, чванящаяся богатством сестрица то и дело присылала ей дорогие наряды, но принимать такие подачки Софии не позволяла гордость. Однако и бесславно, словно тупая овца, последовать примеру более прыткой сестрицы и начать отбивать у нее любовников, как приходилось когда-то драться за каждый пряник, – нет, такое отмщение нисколько не утолит ее уязвленное честолюбие. Ее победа должна быть безоговорочной, и победить ей надо в другом. Денно и нощно предаваясь раздумьям, каким бы манером превзойти сестру по части поклонения и славы, она, судя по все более назойливым ухаживаниям все большего числа кавалеров, пришла к выводу, что единственное скромное достояние, какое у нее осталось, – а именно ее девственность, – очень даже лакомая приманка, а значит, и весьма ценный залог, на котором женщине с умом ничего не стоит хорошенько нажиться. Вот тогда и решила она превратить в ценность то, что ее сестра растранжирила до срока, и столь же неприкрыто выставить напоказ свою добродетель, как ее распутница-сестра выставляет на продажу свое юное тело. Если та прославилась чванливой роскошью – она добьется того же смирением и бедностью. Злые языки еще не перестали перемывать косточки бесстыжей гетере, как однажды утром изумленный город получил новое лакомое блюдо для своего любопытства: София, близнец и вылитое подобие распутной Елены, устыдившись своей предавшейся порокам сестры и во искупление тяжких грехов ее решила порвать с мирской жизнью и вступила послушницей в строгий монашеский орден, что посвящает себя непрестанной заботе о немощных и болящих, для коих содержит богадельню. Как же рвали на себе волосы припозднившиеся ухажеры и записные ловеласы: незапятнанный, редкостной чистоты бриллиант уплывает прямо из рук! Особо набожные, напротив, коли уж подвернулась столь редкая возможность противопоставить сластолюбивой распущенности дивный образ благочестия, торопились разнести эту весть во все края, так что вскоре в Аквитании не оставалось иной девицы, чье имя славилось бы у всех на устах, кроме целомудренной Софии, той, что денно и нощно печется о недужных и страждущих, не устрашаясь даже ухода за прокаженными. Горожанки преклоняли перед ней колени, когда она, в белом чепце, потупив взор, проходила по улице, сам епископ не однажды превозносил ее в своих проповедях как истинный образец женской добродетели, а детишки, словно узрев на небе невиданное созвездие, не сводили с нее зачарованных глаз. И в одночасье внимание всей страны, – как нетрудно догадаться, к немалой досаде Елены, – отвернувшись от растленной блудницы, обратилось на ее сестру, непорочную жертву покаянного искупления, ту, что во избежание греха белоснежной голубкой воспарила в светозарные выси смиренного служения господу.

Воистину, диковинный знак Близнецов воссиял в те месяцы над изумленной страной, в равной мере радуя и грешников и благочестивых. Ибо в то время как одни по первой прихоти обретали в расточаемых Еленой ласках усладу телу, другие укрепляли дух ее добродетельным зеркальным отражением, светлым образом целомудренной Софии, и благодаря такому раздвоению в этом городе Аквитании впервые от