Смятение чувств - Стефан Цвейг

Однако если от матери сестричкам-близнецам досталась неотразимая красота, то от отца они самым прискорбным образом унаследовали неуемную гордыню и жажду власти, ввиду чего каждая из них всегда и во всем непременно стремилась превзойти другую, не говоря уж о прочих сверстницах. Даже в самые ранние годы, когда другие детишки играют друг с другом мирно и дружелюбно, у наших близнецов любое занятие становилось поводом к яростному состязанию и лютой ревности. Вздумай какой-нибудь незнакомец, прельщенный миловидностью одной из близняшек, надеть ей на пальчик сверкающее колечко, не одарив таким же вторую, случись волчку под рукой у одной вертеться дольше, чем у другой, – и мать уже заставала обиженную распластанной на полу: впиваясь зубами в сжатые кулачки, она в неистовой злобе сучила ножками. Они не прощали друг дружке ни толики неравенства – ни малейшей удачи, ни похвалы или ласки от взрослых, и хотя схожи были настолько, что соседи в шутку называли их «зеркальцами», они, что ни день, сами отравляли себе жизнь яростным соперничеством и неутихающей завистью. Тщетно пыталась мать препятствовать этому отнюдь не сестринскому состязанию, тщетно старалась, как могла, ослабить неизменно и туго-натуго натянутый канат противоборства; рано или поздно пришлось ей признать, что в поросли ее потомства уже пустил побеги пагубный отцовский корень, и лишь одно служило ей слабым утешением: благодаря непрестанному этому соперничеству девочки и в ловкости, и в смекалке уже вскоре стали на голову превосходить всех детей своего возраста. Ведь стоило одной начать учиться чему-то, как другая тут же рвалась ее опередить. А поскольку обе девочки были телом ладны и умом сметливы, они в короткий срок овладели всеми затейливыми, полезными и привлекательными женскими умениями, как то: прясть лен, красить ткани, подбирать драгоценности, играть на флейте, грациозно танцевать, искусно слагать стихи и благозвучно петь их под лютню, а сверх того, в посрамление придворным дамам, изучили еще и латынь, геометрию и многомудрую науку философии, в чем по доброте душевной наставлял их старичок-дьякон. Так что уже вскоре во всей Аквитании не сыскать было девицы, которая пригожестью обличья, тонкостью обхождения и ученостью ума могла бы сравниться с обеими дочками лавочницы. И лишь одного никто бы не взялся рассудить: которой из сестриц, сходных до неразличимости, Елене или Софии, отдать пальму первенства, ибо распознать, кто из них кто, ни по осанке, ни по повадке, ни по голосу не было никакой возможности.

Однако вместе с любовью к изящным искусствам и познанием всех неуловимых тонкостей, какие придают уму и душе пламенное стремление вырваться из обыденной тесноты и воспарить к бескрайним высотам духа, в обеих девушках все сильнее нарастало жгучее недовольство низким положением матери. Возвратившись ли домой из академии, где участвовали они в диспуте, состязаясь с учеными мужами в умении тонко перебрасываться мячиками аргументов, бредя ли после танцев, все еще овеянные потоками музыки и обожанием кавалеров, по грязному закоулку, где в своей жалкой лавчонке с пряностями их мать, неприбранная, с немытыми волосами, сидела до поздней ночи, торгуясь с покупателями за каждую пригоршню перца и каждый замызганный грош, они сгорали от негодования и стыда, снова окунаясь в беспросветную свою нищету, и колкая, ветхая соломенная циновка на обшарпанной кровати нещадно царапала и жгла их юные, пылкие, еще девственные тела. Долго лежали они без сна во мраке ночи, кляня свою судьбу: им, кто красотой и умом способен превзойти любую из дам знатного сословия, им, кому подобало бы носить пышные, мягко шуршащие платья, блистая драгоценными украшениями, – именно им, дочерям великого полководца, достойным королевского престола по крови и призванию, выпало оставаться погребенными заживо в этой затхлой, убогой лачуге, чтобы в лучшем случае достаться в жены соседу-бондарю, что гремит своими бочками слева, или оружейнику, что кует свои железяки справа. Им грезились осиянные чертоги и сонмы услужливых подданных, богатство и власть, и когда случалось им встретить знатную даму в дорогих мехах, в мягко покачивающемся паланкине, в окружении сокольничих, телохранителей и свиты, щеки обеих сестер от гнева заливались такой же белизной, как жемчужные зубки в их алых устах. Кровь вскипала в них буйной и властолюбивой гордыней неистового их родителя, который не пожелал довольствоваться в жизни заурядным уделом подданного, правилом золотой середины; теперь денно и нощно все их мысли были только об одном: как вырваться из столь жалкого, недостойного существования.

Вот почему однажды утром, хоть и нежданно, но не сказать чтоб негаданно, София обнаружила, что постель рядом с ней пуста: Елена, ее зеркальный двойник, напарница и соперница всех ее желаний, ночью невесть куда исчезла, так что всполошившаяся мать перепугалась не на шутку: уж не похитил ли ее силой какой-нибудь знатный ухажер, даром что отбоя нет от благородных молодых людей, кого очарование ее дочек своим двояким лучом поразило, а то и ослепило до безумия. Неприбранная, в чем была, кинулась она к префекту, что именем императора правил городом, заклиная немедленно найти и схватить лиходея. Префект обещал предпринять все необходимое. Но уже на следующий день к великому посрамлению матери по городу стал распространяться, все больше утверждаясь в достоверности, слух о том, что Елена, едва созревшая для любви, сама, исключительно по своей воле, бежала из дома вместе с сынком из благородного семейства, который ради ее прекрасных глаз взломал и обчистил все ларцы и сундуки своего родителя. А неделю спустя эту позорную весть обогнала новая, еще более постыдная: странствующие люди рассказывали, в какой роскоши живет в соседнем городе юная распутница вместе со своим обожателем, в окружении слуг, заморских зверей, сокольничих с соколами, утопая в пышных мехах и дорогой парче, к немалой досаде и зависти всех порядочных женщин округи. Не успели болтливые уста перемолоть эту скверную весть, как ее настигла следующая, еще сквернее прежней: опустошив кошели и карманы безбородого юнца, Елена тотчас к нему охладела и без зазрения совести перебралась во дворец казначея, дряхлого старца и скряги, продав свое юное тело за новые богатства, которые тут же подвергла нещадному разорению. По прошествии еще нескольких недель, ощипав все золотые перья и выпотрошив казначея, как петуха на суп, она его бросила, променяв на нового любовника, которого уже вскоре тоже оставила с носом ради следующего, еще богаче предыдущего, так что вскоре ни для кого уже не было секретом: Елена продает свое юное тело направо и налево, умея, впрочем, торговаться за него ничуть не хуже, чем ее мать за свои пряности и медовые коврижки. Тщетно слала несчастная вдова к