Смятение чувств - Стефан Цвейг

И тогда, Господь, обняла меня Лия и поцеловала в губы, ибо она, прежде понурая и горем убитая, поднялась теперь с колен совсем другим человеком. И легкой поступью пошла от меня, готовая без страха предстать перед Иаковом под облачением брачного покрывала. Я же принялась вершить свое горькое дело: незаметно прокралась в шатер Иакова и притаилась у самого его ложа. Вскоре грянули в честь новобрачных праздничные цимбалы, и вот уже оба они стоят перед входом. Но Иаков, прежде чем откинуть полог, слегка помедлил, ожидая условленного между нами знака. И тогда Лия, как я ее подучила, троекратно поцеловала его в лоб. После чего Иаков, обрадовавшись и уверившись, что перед ним и правда я, любовно взял Лию на руки и внес в шатер, и опустил на ложе, в каком-нибудь вздохе от моих трепещущих губ. Но, прежде чем обнять ее, он все-таки спросил: «Это правда ты, Рахиль, это тебя обнимают руки мои?» И тогда, Господь, – ты знаешь, Всеведущий, до чего мне это было больно, – исторгла я из себя голос свой и прошептала совсем близко, на ухо ему: «Да, это я, Иаков, супруг мой!» И он, утешенный ответом, вошел к Лие всею мощью своей любви. Я же, – Господь, ты знаешь, ибо, как коса сочные травы, прорезает взор твой всякую тьму, – я же, Господь, чувствовала, будто заживо горю в огне, таясь в каких-нибудь двух перстах от их ложа, когда нареченный мой, пылая любовью, обнимал Лию, думая, будто обнимает меня, ту, что открыта ему всем жаром крови своей. Господь, Всеведущий и Всесущий, вспомни, вспомни ту ночь, когда семь часов, стирая в кровь колени и душу, таилась я подле новобрачных, вынужденная слышать все, что предназначалось мне, и мне же возбранено было почувствовать! Семь часов, семь вечностей простояла я, согнувшись в три погибели, стараясь не дышать, силясь побороть в себе крик свой, как Иаков когда-то силился побороть твоего ангела, и всемеро длинней показались мне эти часы, чем семь лет нашего ожидания. И мне бы ни за что ее не вынести, эту ночь долготерпения моего, не взывай я беспрестанно к святому имени твоему и не укрепляй себя мыслью о бесконечном твоем долготерпении.

Вот таким, Господь, было деяние мое, единственное, за которое я славлю себя в земной юдоли своей, ибо только в нем уподобилась я тебе, долготерпению и милосердию твоему, – ведь сверх всякой меры человеческой страдала тогда душа моя, и я не знаю, Господь, подвергал ли ты хоть одну женщину на свете более суровому испытанию, нежели меня в ту злополучную ночь моей муки. А я все-таки ее вытерпела, эту ночь всех ночей, и когда закричали петухи, я собралась с последними силами, какие оставались еще в опустошенном теле, покуда утомленные новобрачные спали, забывшись глубоким сном. И поспешила в дом отца моего, зная, что скоро раскроется наш обман, и зубы мои стучали от страха перед гневом Иакова. И, о горе, как я предчувствовала, так все и вышло. Едва укрылась я в доме отца моего, как страшным ревом разъяренного быка огласился двор, и тотчас в дом ворвался Иаков, с убойным топором в руках, который он на Лавана, отца моего, собирался обрушить. А отец мой, Лаван, уже старик, когда услышал этот рев, просто обмер от страха. В ужасе пал он ниц, взывая к святому имени твоему. И сызнова, Господь, заслышав пресвятое имя твое, ощутила я в себе силу всеблагого духа твоего и бросилась навстречу неистовому, дабы принять на себя гнев его. Кровавый гнев застил очи Иакова, и едва он увидел меня, соучастницу коварного обмана, как бросился на меня с кулаками и бил нещадно прямо в лицо, так что я упала. Но, Господь, я снесла это безропотно, ибо знала, сколь сильна любовь в этом гневе его. И убей он меня тогда, – а он уже занес надо мной топор, – Господь, я безропотно предстала бы пред вечным троном твоим, ведь из-за горького страдания сестры своей пошла я на этот обман, и я знала: из-за великой любви разъярился великий гнев его.

Но едва разъяренный Иаков увидел меня, рухнувшую к ногам его, всю в крови, с потерянным взглядом, как и на него, – видишь, Господь, – снизошло милосердие. Занесенный топор выпал из его разом ослабших рук, он склонился надо мною и стал покрывать поцелуями, слизывая кровь с губ моих. И не только надо мною сжалился он, но и отца моего, Лавана, он простил, и Лию не прогнал из шатра своего. Отец мой еще через семь лет отдал меня ему второй женой, и Иаков зародил детей в лоне моем, детей, которых я вскормила молоком своим и словом завета твоего. Детей, которых я научила в тяжкой беде без боязни взывать к тебе тайным, неискаженным именем твоим. И этим же твоим именем Всемилостивого к тебе, Господь, взываю я ныне в крайней, отчаянной беде своей: поступи, как поступил Иаков, отведи убойный топор ярости твоей и развей грозовые тучи гнева твоего! Ради меня, Рахили, яви еще раз, Господь, милосердие свое, за мое терпение отплати мне терпением своим и убереги святыню свою, град твой! Помилуй, Господь, моих чад и потомков их, пощади Йерушалайм!

Голос Рахили, взлетев напоследок в отчаянном порыве, словно должен пронзить он сотню небес, умолк, и точно так же, изнемогшие в неистовстве мольбы, иссякли силы ее. Колени ее подломились, смятенное чело поникло долу, а пряди волос смоляными водопадными струями укрыли дрожащее тело ее. И так, на коленях, ни жива ни мертва, стояла Рахиль, ожидая ответа Господа.

Однако – Господь – безмолвствовал. И ничего страшнее не бывает на земле и в небесах и в насупленных тучах, чем такое молчание Господа. Ибо когда безмолвствует Господь, прекращается время и меркнет свет, и неотделим день от ночи, и во всех пределах накатывает усугублением лишь пустота первоначал. Все движимое замирает движением своим, все текучее останавливает ток свой, цветущему не дано расцвести, морю не дано колыхнуться без проникновенного слова Господня. И ни один слух земной не в силах вынести грозовую тишину этого безмолвия, ни одно сердце земное не выдержит натиска этой