Смятение чувств - Стефан Цвейг

И столь громогласно облеклась ярость Господня в слово его, что не только живые вняли возвещенному, но и мертвые очнулись в могилах, и души умерших воспрянули из тленного сна. Ибо так уготовано от начала времен повелением Божьим: не дано мертвым узреть лик Господа, – лишь ангелы способны вынести столь нестерпимую безмерность пылающего сияния, – однако заслышать трубы Страшного суда и внимать гласу Божьему дозволено мертвецам. Вот они и восстали из праха и вознеслись ввысь. Подобно птицам на сильном ветру, трепеща, кружа и сбиваясь в стаю, души отцов и праотцев объединялись на лету, дабы всею совокупной силой молить Всемогущего умерить гнев свой и отвести беспощадную месть от их неразумных чад, от крыш и стен священного града. Исаак, Иаков и Авраам, патриархи, плечом к плечу выступили вперед, дабы вознести мольбу. Но раскат грома накрыл шелест их голосов, и повторное слово Господа перебило и смяло их лепет: он и так слишком долго сносил вопиющую неблагодарность, но теперь чаша терпения переполнена, он сокрушит храм, дабы те, кто отвергал любовь и милость его, приняли и познали его в его гневе. Когда же патриархи, понурившись от бессилия слов своих, отступили, на смену им вышли пророки Моисей, Самуил, Илия и Исайя – те, кто в устах нес речь самого Господа, мужи, чей язык подобен пламени, – это они теперь вознесли глаголом упование своих сердец. Но и им не стал внимать Господь, могучим порывом ветра задул он слова старцев, загоняя их мольбы обратно в седобородые рты. И уже вовсю сверкали молнии, готовясь обрушить всепожирающий огнь на башни и стены храма. И, видя это, упали духом святые мужи, подобно растоптанной траве поникли их опустошенные души пред Господом, и ни одно слово не смело больше перечить такому гневу его. Трепеща от ужаса, замер в безмолвии всякий голос земной – и тогда вдруг выступила вперед Рахиль, праматерь Израиля, одна-одинешенька решилась она выйти из дебрей своих страхов. В могиле своей, что в Раме, она тоже восприняла гневное слово Господа, и слезы покатились у нее по щекам при мысли об участи ее детей и всего их потомства. И тогда, собравшись с силами в душе и теле своем, она подалась вперед и предстала перед незримым. Преклонив колена, она вскинула руки и так, на коленях, обратила к Господу слово свое:

– Сердце трепещет в груди моей, когда говорю с тобой, Вседержитель, но кто, как не ты, сотворил во мне это сердце и сделал так, чтобы оно трепетало от страха и благочестия пред тобою, и кто сотворил мне уста, чтобы излить страх и благочестие в молитве? Из бездн страха своего взываю я к любви твоей, из глубин отчаяния детей моих возношу я робкое слово свое в твою бесконечность. Ты не дал мне ни мудрости, ни хитрости, и я ничего не нахожу в себе, чем могла бы смягчить гнев твой, кроме как поведать о себе самой и о том, как сама когда-то совладала со своим гневом. Мне, конечно, ведомо, что речь мою ты знаешь наперед, еще до того, как она высказана, ведь каждое произнесенное слово, прежде чем слететь звуком с уст человеческих, воплощено тобою заранее, как и всякое деяние, прежде чем свершит его любая смертная рука. И все же, молю, ради несчастных грешников сих, наберись терпения и выслушай меня.

После этих слов Рахиль склонила голову. Но и склоненную, Бог увидел ее и узрел ее слезы. И на миг затаил дыхание, попридержал ярость, дабы внять словам страдалицы.

Однако там, в чертогах небесных, когда Бог внемлет, всякое пространство заполняется пустотой и замирает всякое время. Не дерзнет подуть ветер, не смеет громыхнуть гром, не ползет ползучее, не летит летучее, и ничто живое не издаст ни единого вздоха. Запнулись часы и металлом статуй оцепенели в ожидании херувимы. Ибо, когда обращается Господь в слух, останавливает дыхание все живое и всякий шорох стихает на небесах; даже солнце не движется, даже луна не шелохнется, и все потоки застывают и нишкнут перед лицом Господа.

И только людишки, затаившиеся там, далеко внизу, ничего не ведали ни о заступничестве Рахили, но и о том, что внемлет ей Господь своим слухом. Ибо от века и навек не дано им ничего знать о божественном и бесполезно гадать о том, что творится в пределах небесных. Одно только они уразумели заметить: что буря над их головами разом вдруг улеглась. Но едва воздев очи ввысь, они увидели: черная туча по-прежнему простерлась над ними точно крышка гроба и грозный мрак стоит неотступно. И ужаснулись они пуще прежнего, и тишина объяла их окоченением, словно саван на теле мертвеца.

Рахиль, однако, почувствовав, что слух Бога устремлен к ней, обратила к Господу залитый слезами лик и, черпая решимость в страхе, продолжила:

– Я была когда-то – тебе ведомо – дочерью Лавана, пастушкой в Харране, что к востоку отсюда, и по отцову повелению пасла овец отца моего. Но однажды, когда привели мы стада на водопой и рабыни не могли отвалить камень от устья колодца, откуда ни возьмись объявился вдруг незнакомый молодец, статный и красивый собою, и помог отвалить камень, и все мы дивились силе его. Это ты его послал нам в подмогу, и был это Иаков, сын сестры отца моего, и когда он назвался, я повела его дорогим гостем в отцовский дом. И часа не прошло, как мы впервые увиделись, но уже воспылали в душе наши очи и устремились друг к другу наши сердца. И ночью лежала я без сна, томясь по Иакову, – но ты же знаешь, Господь, я не стыдилась порыва крови своей, ибо кто, как не ты, Господь, вложил в нас это томление, когда сердце разом воспламеняется любовью, как расцветший терновник? Твоя, только твоя на то воля, чтобы девственница отворялась мужчине, чтобы очи неодолимо влекло к очам, а плоть к плоти. А потому и не противились мы этому огню в себе, а в первый же день, когда Иаков меня, Рахиль, увидел, дали друг другу слово поруки.

Но отец мой, Лаван, – Господь, ты ведь знаешь, – был человек суровый, нравом тверже, чем каменистая земля, которую он