Смятение чувств - Стефан Цвейг

вспарывал, вздымая оралом, тверже, чем рога волов его, которых он гнул к земле, впрягая в ярмо. И когда Иаков возжелал взять меня в жены, отец решил сперва его испытать: вправду ли такой жених будет ему по душе, справным в службе и несгибаемым в терпении. И в ответ на сватовство предложил Иакову, – Господь, ты ведь знаешь, – чтобы он ради меня отслужил ему семь лет. Сердце мое упало, заслышав такое, и побелел Иаков лицом, до того бесконечным показался нам в нетерпении нашем назначенный срок. Это для тебя, Господь, мне-то ведомо, семь лет всего лишь капля упадающая, мановение ресницы в вечном оке твоем, ибо дымом развеивается время в предвечных небесах твоих. Но семь лет, Господь, соблаговоли принять в расчет, для нас, смертных, это целая десятина жизни, ведь едва мы успеваем, выйдя из мрака, раскрыть глаза на божественный свет твой, как их уже сызнова закрывает нам ночь нашей кончины. Жизнь наша течет стремительно, как ручьи по весне, и ни одна волна никогда не повернет вспять. Вот почему эти семь лет нам, нетерпеливым, показались вечностью нескончаемой, особливо когда тела наши будут столь близко друг от друга, а губы иссохнут от жажды поцелуев возлюбленного. И тем не менее, Господь, Иаков покорился, и я тоже склонилась пред волей отца моего. Мы взяли в руки сердца наши, скрепя их к послушанию и к великому терпению.

Только до чего же тяжко, Господь, дается чадам твоим столь нестерпимое терпение, коли столь пылким вложил ты нам сердце в живое тело, а еще страхом подспудным укоренил в нас знание краткости нашего земного срока. Мы ведаем, Господь, сколь неумолимо недалека наша осень от нашей весны и сколь незаметно пролетает между ними наше лето; оттого и кипит столь жаркое нетерпение в нашей буйной смертной крови, оттого и рвутся столь жадно руки обнять возлюбленного, спеша даже преходящему возрадоваться. И как прикажешь научиться ожиданию, когда от времени мы, люди, стареем, как научиться терпению, ежели мы гаснем в одночасье, и как не гореть нам, тем, кого пожирает жарким пламенем время, как не спешить нам, ежели смерть неумолимой поступью идет за нами! И тем не менее, Господь, тем не менее мы укротили себя и оставались тверды супротив вожделений наших. Хотя каждый день тянулся для нас в томлении нашем тысячедневно, до того мы желали и любили друг друга. Однако, когда наконец минули эти семь лет, нам показалось, что пролетели они будто один-единственный день. Так истово, Господь, ждала я Иакова, и так сильно Иаков меня любил.

И вот, когда в седьмой раз исполнился год, я, счастливая, предстала перед отцом моим, Лаваном, и сказала, что пора возводить брачный шатер. Но Лаван, отец мой, выслушав меня, радости моей будто вовсе не заметил, как тучи, насуплены были брови его, и уста его были сомкнуты словно непререкаемой печатью. Он помолчал, а потом приказал мне позвать сестру мою Лию. Лия, моя сестра, – Господь, ты знаешь, – была первородной, за два года до меня вышла она из лона моей матери. Но уродилась некрасивой, не наделил ты пригожестью лик ее, из-за чего и не замечали ее мужчины, и ни один не возжелал ее, а она из-за этого очень кручинилась. Но как раз за это горе ее и кротость, с которой она горе свое сносит, я ее и любила. Вот только когда отец мой повелел мне ее привести, а саму меня из шатра отослал, тут я сразу почуяла, что он вместе с ней что-то недоброе замыслить хочет. И спряталась вблизи, чтобы разговор их подслушать. И вот что молвил отец мой:

– Слушай, Лия, сын сестры моей Иаков, что пришел к нам и вот уже семь лет служит, делает это ради Рахили, чтобы жениться на ней. Но я этого не потерплю из-за тебя, ибо негоже, чтобы младшая сестра ушла на выданье прежде старшей, а первородная осталась безмужней, челяди на посмеяние. Против воли Божьей, непотребством и блажью был бы такой обряд. Ибо от сотворения мира, с рассвета времен положил нам Господь плодиться и множить мироздание людьми, чтобы со временем мириадами славили они имя его. И не угодно ему, чтобы почва его оставалась бесплодной и чтобы то, что сотворил он живым, отходило без потомства и плода. Ни один овен, ни одна телка не стоят в хлевах моих, не зачиная и не размножаясь, – так неужто потерплю я, чтобы кровное чадо мое оставалось бездетным в стыде и позоре? А посему изготовься, Лия, возьми свадебное покрывало и укутай им плотно-наплотно лицо твое, а я отведу тебя к Иакову вместо Рахили.

Так говорил отец мой с Лией, а та в ответ только молчала, трепеща от страха. Мое же сердце, едва заслышав обманные эти речи, воспылало гневом против Лавана, отца моего, и против Лии, сестры моей, – прости мне, Господи! Но подумай сам, Господь, подумай только: целых семь лет прослужил Иаков единственно и только ради меня, семь лет изнывали мы, томясь друг по другу, а вышло, что теперь сестра моя примет того, кто угоден душе моей больше жизни? Принять такое отказывался мой упрямый разум, и возмутилась я против отца моего, как возмутились сейчас против тебя, своего вечного отца, мои чада, ибо и это тоже, Господь, ты вложил в нас, чтобы строптивостью восставал в нас гнев, когда вершится с нами несправедливость. Вот почему тайком прокралась я к Иакову и нашептала ему, чтобы был начеку, потому что отец мой вздумал завтра вместо меня подложить ему другую. А чтобы уберечь его от такого подлога, обучила я его тайному знаку, по которому он меня узнает. А знак этот будет такой, что невеста, прежде чем войти к нему в шатер, должна три раза поцеловать его в лоб. И Иаков понял меня и знак тот запомнил.

Тем вечером повелел Лаван приготовить для Лии свадебное покрывало. Дважды укутал он ее лицо, чтобы до срока, еще не познав тела ее, не раскрыл Иаков подлога. А меня велел он запереть в амбаре, чтобы никто из челяди меня не увидел и Иакова не предупредил. Там, в амбаре, сидела сова, и как стекали часы к вечеру, так же наливалось яростью сердце мое, и мне казалось, оно вот-вот разорвется от горя, ибо – тебе ведомо, Господь, – не могла я смириться, что сестра моя разделит ложе с Иаковом. И когда торжественно ударили на дворе праздничные цимбалы, я в бессильной ярости кусала кулаки,