Смятение чувств - Стефан Цвейг
Так я и лежала, взаперти, всеми позабытая, снедаемая собственным гневом, и уже мрак окутал своды амбара, подобно мраку в душе моей, когда вдруг тихонько отворилась дверь. И смотри-ка, это Лия, сестра моя, это она прокралась ко мне, перед тем как свершить свой путь к брачному ложу. Уже по походке я сразу ее узнала, но все равно, хоть и узнала, в обиде и вражде своей отвернулась к стенке, словно не узнаю, ибо сердце мое всей лютостью было против нее. Она, однако, робко приблизилась ко мне и нежно стала гладить меня по волосам, а когда я удостоила ее взглядом, то увидела, что облако страха заволокло звезды очей ее. И вот ведь что, Господь: в этот миг – да, признаюсь и в этом, – в этот миг зло во мне возликовало. Мне в радость был страх сестры, и мысль, что украденный у меня день свадьбы горем отливается и ей тоже, медом отмщения услаждала мне душу. Но она, бедняга, совсем не чувствовала этого моего злорадства, ведь мы вскормлены молоком одной матери, и ничто не омрачало нашу сестринскую любовь с самого младенчества. Вот почему она доверчиво подошла ко мне и обняла меня за плечи. Но губы у нее дрожали и совсем побелели от страха, когда она пролепетала:
– Что же это будет, Рахиль, сестра моя? Мне так горько от того, что отец удумал. У тебя он отнимает возлюбленного и отдает мне – но все во мне претит такому обману: как я войду к Иакову, как посмею гордо голову держать, как смогу соединиться с ним, когда он не подозревает ничего и только ты ему желанна? Я же чувствую: мои ноги не идут к нему, мое сердце чует недоброе, мне страшно, Рахиль, мне очень страшно, ведь как может такое быть, чтобы он не узнал меня с первого взгляда? А позор, не падет ли на меня позор всемеро больший, если он нетронутой прогонит меня из брачного шатра и из дома своего? До третьего колена будут смеяться надо мной потомки: это та самая Лия, страшила Лия, которая опрометью побежала к жениху, лишь бы тот познал ее, а он погнал ее прочь, как самку в течке. Как мне быть, Рахиль, помоги мне, сестричка моя дорогая, – осмелиться ли мне на обман или воспротивиться отцу нашему, чью тяжелую длань все мы хорошо знаем? Что мне делать, Рахиль, чтобы Иаков не опознал меня прежде срока и чтобы не упал позор на мою безвинную голову? Помоги мне, сестренка Рахиль, умоляю тебя во имя Всемилостивого!
Господь, еще всею мощью восставал во мне гнев, и пусть я любила сестру свою, но меня все еще распирала злость, а сестринский страх услаждал меня словно самое лакомое яство. Но как только назвала она, Господь, имя твое, как только произнесла самое святое твое имя, Всемилостивый, – тут будто огненный луч пронзил меня и ударил прямо в распахнувшееся сердце, и сила добра твоего, неодолимая буря милости твоей обрушилась на меня всею благодатью, Господи, и упоением заполнила мою омраченную душу. Ибо в том и состоит одно из вечных чудес твоих, Господь, что затворы собственного тела спадают с нас, едва постигаем мы муки ближнего своего и принимаем близко к сердцу его кручину. Вот почему страх сестры моей я вдруг разом ощутила как мой собственный, и не о себе уже думала, а только о ней и вопиющем несчастье, что ей выпало. И, сострадая страданию сестры моей, я, неразумная дщерь твоя, над ней сжалилась, – сейчас, Господь, услышь мое слово, – я сжалилась над ней в тот час, ибо она стояла передо мной в слезах, как и я сейчас в слезах стою перед тобою. Я сжалилась над ней, потому что она воззвала к милосердию моему, как и я сейчас пламенеющими устами взываю к твоему. И против своей выгоды я научила ее, как обмануть Иакова, и выдала ей знак, условленный между нами. Велела ей трижды поцеловать Иакова в лоб, прежде чем войдет она в шатер его, – вот так, Господь, собственной рукой я, Рахиль, ударила в лицо ревности моей, предав Иакова и свою любовь во имя твоей любви и твоего милосердия.
И когда я совершила это, а Лия осознала, чем я жертвую, она, не в силах сдержаться, упала к ногам моим и целовала кайму моего платья, ибо и это тоже вложил ты в человеков: где бы ни ощутили они знак святой милости твоей, они, охваченные смирением и тронутые до глубины души, преисполняются благодарности. И мы обняли друг дружку и стали целоваться, и слезы наши слились, увлажняя наши щеки. Но когда поднялась Лия с земли, очи ее снова омрачились тревогой, и опять задрожали, побелев, губы ее.
– Благодарю тебя, сестра, за доброту твою, – молвила она. – Благодарю и сделаю все по велению твоему. Но что, если знак этот все-таки его не обманет? Дай мне еще один совет, сестра, научи, как быть. Еще раз подскажи, что мне делать, если назовет он меня именем твоим? Не могу же я, невеста, молчать, как немая, если он, жених мой, со мной заговорит, но и своим голосом ответить не могу, ибо тогда он сразу же до срока распознает обман. Что мне делать, сестрица, если он заговорит со мною, как мне ответить ему твоим голосом, если он меня спросит? Помоги мне, Рахиль, помоги, умница, выручи, добросердечная, во имя Всемилостивого!
И сызнова, Господь, когда воззвала она ко мне самым святым именем твоим, сызнова пронзил меня огненный луч и разбил всю суровость в душе моей, которая разом просветлела и раскрылась навстречу горькому сестринскому несчастью. И сызнова взяла я в руки исходящее болью сердце свое и сызнова бросила под ноги себе и переступила. А когда подняла и опять взяла в руки, было оно растрогано от сострадания и готово на любую жертву. И тогда я ей ответила:
– Не печалуйся, Лия, сестра моя, и не тревожься ни о чем. Во имя Всемилостивого, эту заботу, чтобы Иаков не узнал тебя прежде, чем познает он тело твое, я возьму на себя. А сделаю я вот что: пока отец укутывает тебя в брачное покрывало, я потихоньку проскользну в шатер Иакова и затаюсь там в темноте возле брачного ложа. И если Иаков заговорит с тобой, я отвечу ему своим голосом вместо тебя. И тогда он ничего не заподозрит, и обнимает тебя,