Смятение чувств - Стефан Цвейг

Но теперь прогулки ему уже не по силам, и единственная радость, какая у него в жизни осталась, – это его коллекция, он ее каждый день просматривает… То есть на самом-то деле он ее не видит, он вообще уже ничего не видит, но каждый день после обеда он достает все свои папки, чтобы хотя бы потрогать, ощупать все вещи, одну за другой, неизменно в одной и той же последовательности, он этот порядок уже десятилетиями соблюдает и знает наизусть… Кроме этого его ничто больше не интересует, из газет он меня только про аукционы вслух читать заставляет, и чем выше там цены, тем больше он радуется, прямо светится от счастья… потому что… в этом-то и весь ужас… он же о нынешних ценах, о нынешнем времени вообще ничего не знает… не знает, что мы давно лишились всего, что на его пенсию не месяц, а от силы дня два прожить можно… А тут еще муж моей сестры на фронте погиб, ее одну с четырьмя детишками оставил… Только отец обо всех наших… материальных затруднениях… ведать не ведает… Сначала мы пытались экономить, еще больше экономить, чем прежде, да только бесполезно это. Потом начали продавать – но конечно, не его заветную коллекцию… Сперва драгоценности продали, какие у нас имелись, только бог ты мой, это же были слезы, отец ведь все шестьдесят лет каждый грош, какой удавалось выкроить, только на свои гравюры тратил. И в один прекрасный день у нас ничего, совсем ничего не осталось… мы не знали, как быть… и тогда… тогда мы с матерью одну вещь из коллекции продали. Отец ни за что бы не разрешил, ему ведь невдомек, каково нам приходится, он даже не догадывается, до чего трудно сейчас на черном рынке хоть какое-то пропитание раздобыть, и что войну мы проиграли, что Эльзас и Лотарингию отдали, он тоже понятия не имеет, про все это мы ему в газетах не читаем, чтобы не волновать.

А вещь, которую мы продали, очень ценная оказалась, это Рембрандт был, офорт. Антиквар предложил нам за нее много-много тысяч, мы-то надеялись, нам этих тысяч на годы хватит. Но сами знаете, как нынче деньги обесцениваются… А мы к тому же остаток в банк положили, так они там через два месяца и сгорели. И пришлось нам еще одну вещь продать, а потом еще, только антиквар высылал нам деньги с такой задержкой, что по получении они уже ничего не стоили. Тогда мы решили попытать счастья на аукционах, но и там, несмотря на миллионные цены, нас тоже обманывали. Пока эти миллионы до нас доходили, они превращались просто в бумагу. Вот так постепенно все самое лучшее из отцовской коллекции и ушло, осталось несколько вещей всего, это просто чтобы с голоду не умереть, а отец ни о чем не догадывается.

Вот почему мать так испугалась, когда вы сегодня пришли… Если бы… как только бы он вам свои папки открыл, тут бы все и обнаружилось… мы ведь в старые паспарту, которые он все до единого на ощупь помнит, вместо гравюр репродукции или просто похожие листы бумаги вложили, вот он и не замечает ничего. А когда перебирает и пересчитывает (порядок-то он наизусть помнит), радуется точно так же, как прежде, когда он зрячими глазами на них смотрел. Больше-то в нашем городке и нет никого, кого бы отец достойным счел на его сокровища хоть разок взглянуть… а сам он каждый лист просто до безумия любит, и узнай, нет, лишь допусти он на миг, что все они давно у него из рук уплыли, у него, по-моему, просто сердце не выдержит. Ведь после смерти прежнего главы правления кабинета гравюр Дрезденской галереи вы первый, кому он эти свои папки показать пожелал, вернее, полагает, что покажет. Вот почему я прошу вас…

И тут эта трогательная старая дева вскинула руки, а глаза ее влажно блеснули.

– …мы вас просим… не причиняйте ему боли… не причиняйте боли всем нам… не отнимайте у него эту последнюю иллюзию, не разрушайте этот мираж, помогите нам сохранить его веру в то, что все эти листы, которые он будет вам показывать, которые будет описывать, что все они все еще в его папках… ведь если он хоть что-то заподозрит, он этого просто не переживет. Может, мы и нехорошо с ним поступили, но мы не могли иначе: ведь надо же как-то жить… а жизни человеческие, четверо сироток, как у моей сестры, они все-таки дороже этих листов… И до сегодняшнего дня мы сумели сберечь, ничем не омрачить эту его радость, он по-настоящему счастлив, когда каждый день после обеда три часа кряду перебирает свою коллекцию и с каждой вещью беседует, как с живым человеком. А сегодня… сегодня, быть может, вообще будет самый счастливый день в его жизни, ведь он уже сколько лет мечтает показать самые заветные свои сокровища истинному ценителю… Я прошу вас… умоляю… я на колени встану… не лишайте его этой радости!

Мой пересказ не в силах передать, до чего взволновала меня ее исповедь. Бог ты мой, в нашем деле сколько я повидал этих обманутых, ограбленных, дочиста обобранных инфляцией горемык, чьи самые дорогие, заветные, столетиями хранимые семейные ценности самым подлым образом были отобраны чуть ли не за кусок хлеба, – но здесь судьба выкинула совершенно особый фортель, и меня это потрясло. Разумеется, я обещал ей сделать все, что в моих силах, лишь бы выполнить ее просьбу.

Мы вышли вместе. По пути, выслушивая подробности, я с ожесточением и горечью осознавал, что стервятники-барыги не гнушались ничем, буквально за гроши выманивая последнее у бедных, несведущих женщин, и это только укрепило мою решимость по мере возможности помочь несчастным. Мы поднялись по лестнице, и едва нажали ручку двери, как из гостиной радостным раскатом донесся голос старика: «Входите! Входите!» Чутким слухом слепца он, судя по всему, уловил звук наших шагов еще на лестнице.

– Герварт даже заснуть не мог, так ему не терпится показать вам свои сокровища, – с доверительной улыбкой сообщила старушка. Одного взгляда дочери оказалось достаточно, чтобы уведомить ее о моем согласии и совершенно успокоить. На столе аккуратными стопками уже были разложены папки, и едва ощутив прикосновение моей руки, старикан, даже забыв поздороваться, подхватил меня под локоть и усадил в кресло.

– Так, давайте сразу и приступим, просмотреть надо много, а господам из Берлина вечно некогда. В этой папке у меня великий Дюрер, и представлен он, как