Смятение чувств - Стефан Цвейг
Он устремился ввысь и полетел над землей, уповая обрести новый приют, но куда бы ни направил он свой полет, повсюду бушевала порожденная людьми гроза, сверкали молнии и гремел гром, повсюду царила война. Моря огня и крови затопили землю, как некогда воды потопа, это был новый потоп, так что голубь, истово трепеща крылами, тщетно летал над нашими странами, уповая узреть хоть где-то островок покоя, дабы, передохнув, взмыть ввысь и полететь обратно к прародителю, неся ему масличный листок благой вести. Но в эти дни найти масличный листок было негде, все выше вздымалось над родом людским гибельное пламя, все шире и шире накрывало наш мир полыхание пожара. Тот голубь и поныне летает, не зная передышки, а человечество и поныне все никак не обретет мира, а коли так, голубю все еще не дано возвратиться домой и упокоиться на веки вечные.
В наши дни ни одна душа не видела легендарную птицу, заблудшего голубя древних преданий, взыскующего мира, но он здесь, все еще порхает над нашими головами, уже пугливый, уже выбившийся из сил. Иной раз, среди ночи, внезапно пробудившись ото сна, можно даже услышать в вышине истовое биение его крыльев, стремительный, отчаянный вираж в темноте, поиск-полет, из последних сил, наугад и невпопад. Эти крылья отягощает гнет наших мрачных дум, в их усталых пугливых взмахах трепещут все наши упования, и заблудший голубь, забывчивый посланец незапамятных времен, потерянный между небом и землей, пока что вместо благой вести несет прародителю человечества только нашу горестную судьбу. И снова, как тысячелетия назад, весь мир замер в трепетной надежде, чтобы кто-то простер руку навстречу изможденной птице и осознал: лихолетью испытаний пора положить конец.
Происшествие на Женевском озере
Однажды летней ночью 1918 года на берегу Женевского озера, неподалеку от швейцарского городка Вильнёв, местный рыбак, выводя лодку на привычный промысел, заметил над водой некое неясное подвижное пятно, оказавшееся по мере приближения голым мужчиной, который, лежа на паре кое-как связанных бревен и с трудом орудуя вместо весла обыкновенной доской, пытался направить это жалкое подобие плота в сторону суши. Изумленный до крайности, рыбак подплыл к несчастному, сжалившись, позволил перебраться к себе в лодку, помог бедняге худо-бедно прикрыть наготу сетями, а когда тот, дрожа от холода, пугливо забился в угол, попытался заговорить с незнакомцем, но в ответ чужак только лепетал что-то на несусветной тарабарщине, в которой ни слова было не разобрать. Так что благодетель, уже вскоре оставив попытки объясниться, поспешил выбрать сети и мощными, торопливыми гребками устремил свой челн к берегу.
По мере того как в рассветной дымке все яснее начали проступать береговые очертания, все заметнее стало проясняться и лицо голого дикаря: из его широченного рта, впрочем, едва различимого под клочковатыми зарослями густой бороды, раздался счастливый смех; простирая вперед руку, полувопросительно, но с возрастающей уверенностью он снова и снова бормотал одно только слово, вроде бы похожее на слово «Россия», и звучало оно с тем большим ликованием, чем заметнее нос рыбацкой лодки приближался к линии берега. И вот уже зашуршал под днищем песок, при виде закутанного в сети голого мужчины женская часть рыбацкого семейства, собравшаяся на берегу в ожидании улова, с визгом бросилась врассыпную, словно рабыни Навсикаи, зато мало-помалу, прослышав диковинную новость, сюда стали подтягиваться мужчины деревни, к коим, преисполненный властного достоинства и служебного рвения, уже вскоре примкнул и бравый местный вахмистр. Богатый опыт военного времени вкупе с кое-какими служебными инструкциями сразу подсказали ему, что перед ними, должно быть, дезертир, переплывший сюда с французского берега, ввиду чего вахмистр как должностное лицо незамедлительно приступил к предписанному в подобных случаях допросу, однако оный допрос почти сразу же утратил подобающую строгость и вообще какой бы то ни было смысл ввиду того обстоятельства, что голый нарушитель (успевший, впрочем, облачиться в старую куртку и холщовые штаны, сердобольно брошенные ему кем-то из местных) в ответ на все обращенные к нему вопросы снова и снова, все менее уверенно и с возрастающей боязнью в голосе, повторял только одно: «Россия? Россия?» Несколько раздраженный непредвиденным конфузом, вахмистр недвусмысленным движением руки приказал чужаку следовать за ним, и под радостный галдеж и улюлюканье юношества, сбежавшегося со всей округи, странного пришельца, мокрого, босого, в жалких обносках, отвели в управу и там заперли. Он не сопротивлялся, ни словом не перечил, и только светлый взгляд его заметно омрачился разочарованием, а горделиво развернутые плечи разом поникли, будто в тоскливом ожидании нового удара судьбы.
Весть о выловленном в озере человеке тем временем разнеслась по ближайшим отелям, в связи с чем некоторые тамошние постояльцы, не только господа, но и дамы, радуясь столь внезапному и любопытному происшествию в монотонной череде курортных дней, явились взглянуть на загадочного дикаря. Одна дама угостила его конфетой, которую тот, скользнув по ней недоверчивым взглядом пугливой обезьяны, брать не стал, какой-то господин сделал фотографический снимок задержанного, все вокруг весело и беззаботно болтали, покуда управляющий из большой гостиницы – он много лет прожил за границей и знал несколько языков – не догадался обратиться ко вконец запуганному незнакомцу поочередно на немецком, итальянском, английском, французском языках и, наконец, по-русски. Едва заслышав звуки русской речи, чужестранец вздрогнул, его доброе, простодушное лицо озарилось улыбкой до ушей, и он тут же, без малейшей робости, спокойно и открыто поведал свою историю. Она, впрочем, оказалась долгой, весьма запутанной, а в некоторых подробностях даже и не вполне понятной его случайному добровольному переводчику, но, по сути, как выяснилось, судьба этому человеку выпала вот какая.
Он воевал в России, но однажды вместе с тысячами других солдат его погрузили в вагоны и долго-долго куда-то везли, потом перегрузили на корабль и еще дольше везли по морю через дальние страны, где, по его словам, жарища была такая, что казалось, от палящего зноя даже кости в тебе развариваются. Наконец они где-то пристали к берегу, их тут же снова погрузили в вагоны, а уже вскоре прямо