Смятение чувств - Стефан Цвейг

из вагонов бросили штурмовать какую-то высоту, это был холм, о котором он ровным счетом ничего не знал, к тому же его почти сразу ранило в ногу. Окружающим, которым доброхот-переводчик вкратце излагал рассказ чужеземца, сразу стало ясно, что этот беженец – солдат тех самых русских дивизий, которые чуть ли не за полсвета, через Сибирь и Владивосток, а потом морем, послали во Францию, в качестве подкрепления французским частям на франко-германском фронте, и, разумеется, испытывая вполне понятное сочувствие, слушатели не могли скрыть и недоуменного любопытства: что подвигло беднягу на этот странный побег? На что русский с добродушно-лукавой улыбкой объяснил: едва только выздоровел, он стал расспрашивать санитаров, где Россия, в ответ на что те только махали более или менее в одну сторону, он запомнил направление по солнцу и звездам и при первом удобном случае сбежал, шел ночами, а днем прятался от патрулей в скирдах соломы. Ел что удавалось добыть с деревьев и полей, иногда ему хлеб подавали, и так шел он десять суток, покуда не добрел до этого вот озера. Дальше рассказ его сделался сбивчив, судя по всему, завидев в вечернем сумраке туманные холмистые очертания на том берегу, он, поскольку сам вырос неподалеку от озера Байкал, решил, что это, должно быть, и есть Россия. Как бы там ни было, стащив в ближайшем подворье два бревна и улегшись на них животом, он при помощи украденной там же тесины пустился в плавание и уже почти достиг другого берега, когда его подобрал рыбак. Боязливый вопрос, которым он завершил свое повествование, – успеет ли он уже завтра до дома добраться? – едва был переведен, своей вопиющей наивностью вызвал сперва взрыв дружного смеха, тут же сменившегося, впрочем, проникновенным сочувствием: каждый из собравшихся поспешил подсунуть ничего не понимающему, пугливо озирающемуся бедолаге пару монет, а то и купюр.

Тем временем по телефонному вызову в деревню прибыл из Монтрё полицейский чином постарше и принялся, впрочем, с не меньшими трудностями, составлять протокол о происшествии.

И добро бы причиной всех трудностей была лишь неумелость переводчика, но нет – уже вскоре стало ясно, что главная помеха кроется в непостижимом для западного ума невежестве безвестного беженца, чье знание даже о самом себе не простиралось дальше имени Борис, а о родной своей деревне он смог сообщить лишь крайне расплывчатые сведения, что он, будто бы, крепостной крестьянин князя Мещерского (он так и сказал, «крепостной», хотя крепостное право в его стране давным-давно было отменено) и что жил он с женой и тремя детьми в пятидесяти верстах от большого озера. Покуда вокруг разгорался бурный диспут о дальнейшей судьбе пришлеца, – надо ли передать его российскому посольству в Берне, как предлагали одни, на что другие выражали опасение, что его в таком случае попросту выдворят обратно во Францию, полицейский тем временем разъяснял всю каверзность вопроса, арестовать ли задержанного как дезертира или оформить как беспаспортного иностранца, возможность чего письмоводитель общины со своей стороны заранее и категорически отвергал, ведь в таком случае именно им придется кормить и обеспечивать жилье для этого нахлебника, – сам русский, потупив угасший взор, молча стоял в кругу спорящих. Объявившийся тут же француз возбужденно кричал, мол, нечего с этим бродягой церемониться, пусть идет работать, а не хочет – надо немедленно отправить его обратно, на что две дамы с пылом возражали, что он не виноват в своей беде, это вообще преступление – из родной страны посылать человека на чужбину. Возникшие на ровном месте прения уже грозили перерасти в международный скандал, когда в них решительно вмешался некий престарелый господин, датчанин, твердо заявив, что оплатит пребывание здесь этого человека сроком на восемь суток, а местная управа за это время, надо полагать, сумеет уладить сей казус с посольством; неожиданное это решение положило конец всем разногласиям как между представителями властей, так и между частными лицами, послужив ко всеобщему и полнейшему умиротворению сторон.

Сам беглец во время этой возбужденной дискуссии постепенно поднял глаза и уже не спускал полного робкой надежды взора с губ управляющего, единственного здесь человека, который, как он знал, способен разъяснить ему его участь. Смутно он догадывался, что шумная суматоха вокруг как-то связана с его появлением, и теперь, когда суматоха мало-помалу утихла, он в наступившей тишине молитвенно, словно женщины перед образами в церкви, простер к управляющему руки. Искренность и беспомощность этого жеста растрогали всех. Управляющий, спешно подойдя, стал его успокаивать, мол, бояться ему совершенно нечего, ему дозволено здесь оставаться, а на постоялом дворе его на ближайшее время всем обеспечат. Русский попытался поцеловать ему руку, которую тот, отпрянув, испуганно отдернул. Затем показал на соседний дом, небольшой постоялый двор, где беженцу предоставят кров и пищу, еще раз весьма сердечно повторил слова успокоения, после чего, махнув на прощанье рукой, направился вдоль по деревенской улице к своему отелю.

Беглец неотрывно глядел ему вслед, и, по мере того как удалялся тот единственный, кто способен был его понимать, просветлевшее было лицо несчастного снова омрачалось. Он буквально не спускал с уходящего глаз, молящим взглядом проводив его до самого отеля, что возвышался вдалеке на холме, а на остальных присутствующих, с недоумением и смешками наблюдавших эту сцену, не обращал никакого внимания. Когда кто-то из них сочувственно тронул его за плечо, указывая на постоялый двор, могучие плечи бедняги разом опустились, и он, понурив голову, поплелся туда. Его жестами пригласили в буфетную. Там он бочком втиснул себя за стол, буфетчица поднесла ему приветственную чарку водки, над которой, неподвижно, с невидящим взором, он так и просидел до обеда. С улицы беспрестанно заглядывала в окно деревенская детвора, хохоча и выкрикивая ему что-то, – он не поднимал головы. Входящие косились на него с любопытством – он, сгорбившись над столом то ли от стыда, то ли от страха, будто прирос к месту, вперив глаза в свою чарку. А когда к обеду буфетная заполнилась народом, гомоном, смехом, сотнями громких, непонятных ему слов, а он, в страшной тоске осознавая свою чуждость, будто глухонемой, сидел среди всей этой веселой и шумной разноголосицы, у бедняги так затряслись руки, что он с трудом смог поднести ко рту ложку супа. И тут же крупная, тяжелая слеза поползла у него по щеке и капнула на стол. Он пугливо оглянулся. Заметив это, окружающие разом умолкли. А он, устыдившись еще больше, все ниже и ниже клонил свою буйную, лохматую голову к черной столешнице.

Так он и остался сидеть до вечера. Люди приходили и