Летний фарс - Долорес Медио
Голос затухает в изгибах пещер и гулко звучит снова, когда группа останавливается, рассматривая рисунки.
— …фрески, представленные здесь, относятся к периодам Солютрэ и Мадлен… Каменное сокровище, ценнейший вклад в историю первобытного искусства… Как видите, в этой пещере изображено целое стадо. Оно занимает четырнадцать с лишним квадратных метров, стену и часть потолка, и состоит более чем из двадцати пяти фресок, по большей части многоцветных, хотя есть и черные. Тут и лошади, и бизоны, и олени, и множество разных животных. Они стоят, катаются по земле, встают, разбросаны, казалось бы, как попало, но все это вместе создает дикую и дивную симфонию, которая только охотнику может пригрезиться. Есть и несколько человеческих фигур, но в них несравненно меньше живости, чем в фигурках животных.
Донья Амалита толкает локтем Марселу:
— Слыхала? Охотнику, значит, пригрезится… Не было на них дона Хуана! Он бы поохотился. Он это любит… То-то республиканцы звали этих, правых, пещерными людьми…
Марселе нравится, что донья Амалита резвится, а не охает и не ахает, как женщины, стадом бродящие по примечательным местам. У нее — свое лицо. Даже чушь порет по-своему и понимает немало. Марселе нравится донья Амалита, но она все же просит ее помолчать:
— Донья Амалита, очень вас прошу! Мы потом поговорим.
Экскурсовод продолжает несколько автоматически:
— …и контуры — черные, а сами фигуры раскрашены тремя цветами: желтым, красным и густо-черным. В определенных местах выделяются смелые, яркие мазки, подобные которым мы встретим лишь у реалистов через много тысячелетий… Красками обычно служили белый мел, желтая охра, красный и бурый железняк, а также черная от магния земля. Их смешивали с животным жиром и, словно нынешними масляными красками, расписывали потолок и стены пещер…
Повинуясь голосу экскурсовода, обе группы, одна за другой, обходят пещеры, а выйдя на свет божий, говорят разное. У продавщиц вид такой, словно их надули.
— Чепуха какая-то… Выдумают же…
— А я ничего не разглядела. Пятна, и все…
— И чего они тут нашли?
— Нарисовали давно, цена и поднялась. Видали, Фернандо совсем одурел, глядел в потолок? Бизон ему понравился. Я-то сама ничего не разобрала. Еле видно. Покрасили бы их снова, что ли.
— Это верно… А Кончи-то сморозила, один смех!
— Молчи ты, дуреха!
— Нет, вы послушайте. Она говорит, мне бы такого бизошу, шкура у него — будь здоров! Дубленку бы сшила. Ну ребята и хохотали! Из бизонов, говорят, дубленок не делают.
Гонсалито спрашивает у Эрнесто:
— А был у них бой бизонов?
— Может, и был… Не знаю, были тогда тореро?.. Ты спроси дона Ильдебрандо, ему видней.
Дон Ильдебрандо соображает туго. Он — в палеолите, душа его погрузилась в седую древность и, вынырнув из предрассветных сумерек истории, он не может опомниться, словно и впрямь побывал в каменном веке.
— Поразительно, поразительно… — лепечет он, словно во сне. — Сколько поведали нам эти рисунки о жизни пещерных людей! Мы видим их обычаи, отраженные в охоте… Как прост и гениален древний художник! Как уловил он ловкость бизона и даже печаль пойманного человеком зверя…
Продавщицы удивленно смотрят на дона Ильдебрандо. Они не увидели ни ловкости, ни печали в бледных черточках, лишь потому и заметных глазу, что художник использовал выступ стены или потолка. Но сказать ничего не смеют. Гонсалито слушает как зачарованный, что рассказывает учитель, и не решается спросить, был ли тогда бой бизонов.
— Они рисовали то, что видели, то, чего боялись и желали. Наверное, они не просто тешили себя, а совершали обряд, некий ритуал, связанный с охотой. Этнологи называют это «симпатической магией», и действительно только волшебник мог создать еще одного зверя, на камне, и поразить его, облегчая тем самым его поимку. Очень интересно, очень… Сквозь рисунки проступает сама религия этих людей, веривших в сверхъестественные силы. А разве не изумителен цвет? Ведь краски у них были самые примитивные. Да, чудо, чудо!..
Дон Ильдебрандо с трудом справляется с волнением, а донья Паскуалита, не настолько взволнованная, но радостная, как он, идет за ним и твердит:
— Чудо, чудо!.. Это поразительно!.. Что нам довелось увидеть! Ты доволен, дорогой? Какое прекрасное у нас путешествие!..
Эрнесто свистит из автобуса, созывая народ, и просит Альпидио завести мотор, чтобы их подстегнуть. Альпидио передает ему малютку, за которой чета Мильян, уходя в пещеру, просила его присмотреть.
— Прошу вас, прошу! Идите в автобус! Мы и так на час запаздываем! Поскорей, давайте, давайте…
В автобус, как и всегда, лезут толпой. Когда зовут, никто не спешит, потом приходят все сразу. Чета Мильян пережидает прочих, чтобы взять у Эрнесто корзину с дочкой и занять свои места.
— Все сели?
— Пожалуйста, подождите Энрикито! Одну минутку…
Никто не спрашивает, где он. Все знают, что он сходил по-маленькому еще до пещер, мочился в пещерах и сейчас тоже не может удержаться.
Альпидио похлопывает по рулю:
— А, чертов парень… Так и льет…
Энрикито возвращается наконец, и автобус бежит среди зеленых лугов по короткой дороге, ведущей в Сантильяну.
Эрнесто говорит:
— Вот и приехали. «Родольфо» подождет нас здесь, ему надо заправиться и прихорошиться, пока мы осмотрим церковь. Вы увидите сами, тут объяснять не нужно, что сегодня мы посетим один из лучших памятников романской архитектуры. Построен он в двенадцатом веке. В сущности, городок сам по себе — памятник. Мы только что побывали в доисторической эпохе, теперь вступаем в средние века. Сантильяна — средневековый городок, сохранившийся как нельзя лучше. Постоялый двор, в котором останавливался Жиль Блаз…
Куда там! О дворе никто не слушает. Дети спрыгнули на землю и разбежались. Взрослые гонятся за ними; и вот те и другие взбегают на ступени храма. Эрнесто догоняет их, чтобы