Осень со вкусом кофе. Коллекция уютных историй - Софья Валерьевна Ролдугина

Радио бубнило, что следует опасаться резких порывов и избегать ненадёжных конструкций.

«Моя жизнь – сплошная ненадёжная конструкция, – думал он. – Один внезапный порыв – и всё рушится».

После очередного заказа – чёрный кофе с кардамоном и ломтиком лимона, сделать погорячее, сахар отдельно – накатила такая оглушительная, опустошающая тоска, что дышать в зале стало нечем. Март сделал себе эспрессо в крошечной чашке, поставил на кассу табличку «технический перерыв» и выскользнул из «Маяка» через заднюю дверь, которая выходила на запущенный дворик под сенью разлапистого каштана.

Тут было совсем тихо. У калитки стояли мусорные баки; вдоль забора беспорядочно разрослись печальные осенние астры – мелкие лиловые соцветия с жёлтой сердцевиной, резные листья, резкий лекарственный запах. В щель между домами виднелось далёкое море, выстывшее, скорее серое, чем синее.

Низко висели свинцовые тучи, и лишь у горизонта сияла лазоревая полоса.

Ветер дул настырный, ледяной, пробирая до самого нутра.

«Вот бы меня унесло», – подумалось вдруг.

– А хорошая погодка. Бодрит.

Услышав низкий мужской голос прямо над ухом, Март вздрогнул.

У дверей, подперев могучими плечами косяк, стоял человек, которому никак не полагалось здесь находиться, с какой стороны ни посмотри, – старик, совершенно седой, горбоносый, ростом под два метра. Брови у него были кустистые, точь-в-точь как в фильмах, где мудрый отшельник наставляет бойца перед сражением, а взгляд – суровый, орлиный. В первую секунду Март даже стушевался, но потом вспомнил, где видел этого мужчину.

«Кофе с кардамоном, сахар отдельно».

– Тут служебная зона, – вслух произнёс он, стараясь, чтобы это прозвучало вежливо, а не раздражённо. – Вернитесь, пожалуйста, в зал. Я, э-эм, здесь закончу и тоже приду.

– Чего ты здесь закончишь? Страдать по-бабьи? – мрачно спросил старик. – Надо жить эту жизнь, а не рассусоливать.

– А что, женщины как-то иначе страдают, по-особенному? – не удержался Март. И тут же пожалел об этом, напомнив самому себе, что репутация для кофейни – это всё. – Простите, я…

– Да прав ты, прав, – отмахнулся от него мужчина и шумно отхлебнул из своей кружки. – К бабам я несправедлив, что уж… А у мамки твоей светлая голова, может, светлей, чем у Тишки… у отца, – добавил он, отворачиваясь.

И Март наконец вспомнил его по-настоящему.

«Это же дедов приятель».

Давным-давно, когда «Маяк» только открылся, он частенько заглядывал днём. Брал кофе с ломтиком лимона и подолгу торчал у стойки этакой каланчой. И был тогда ещё не седым как лунь, а жгучим брюнетом, мрачным и загорелым, как пират. Март, собственно, и считал его пиратом – и косился украдкой, пока возился с игрушками, сидя за столиком в дальнем углу.

Зал тогда был маленький. А кофе готовил сам дед – в турке на песке, а бублики с корицей пекла его вдовая сестра, старушка-хохотушка с волосами как одуванчиковый пух.

Название – «Маяк» – придумала она.

И она раскрасила стены в полосатый цвет.

А звали её Мартой.

…Баб Марта умерла тоскливой, долгой зимой пятнадцать лет тому назад. Простыла, заболела пневмонией; а люди пожилые тяжелее переносят инфекции – так сказал врач. Спустя два года и дед скончался. Из памяти стёрлось как и почему… а может, Марту не рассказывали просто – кто станет на ребёнка вешать больничные горести?

«Отец тогда хотел продать дом и закрыть „Маяк“, – вспомнил вдруг он. – А на вырученные деньги купить квартиру и переехать в новый панельный дом поближе к центру, где школа хорошая… А я упросил его этого не делать, потому что переводиться не хотел. Здесь ведь были друзья».

Всё это случилось, кажется, в прошлой жизни.

А в этой Март пригубил эспрессо, покатал горечь на языке и спросил:

– Вы с дедом дружили, да?

– Вспомнил, значит? – усмехнулся старик и отсалютовал ему чашкой. – Твоё здоровье, значит. Да уж, дружили… Одно училище окончили и в один город распределились – он портной, я скорняк, два сапога пара. Только я-то плыл, куда меня несло, а он точно знал, чего хотел. А вот ты чего хочешь, э?

Март вспомнил сгоревшее общежитие, не существующий больше факультет и прерывисто выдохнул.

– Какая разница. Свой шанс я уже упустил. И ничего не добился.

– Так уж совсем ничего? – усомнился старик. – Ты хороший, рачительный хозяин. Пока твой отец заправлял делами, «Маяк» едва-едва держался на плаву. А теперь даже зимой, бывает, у кассы очередь! Я вон, случается, загляну да и мимо пойду, потому что и сесть-то негде.

– Месяц на месяц не приходится.

– Поспорь ещё со старшими, – нахмурился старик. И продолжил: – Внутри красиво, богато, всё в порядке, посуда чистая, целая. Думаешь, я не вижу, что это всё на тебе одном держится? Кто стены штукатурил и потолки красил? Скажешь, не ты? Кто столы расписал и лаком покрыл? Отец твой, что ли?

Он так это сказал, что Марта вдруг бросило в жар; пришлось пригубить кофе и отвернуться, чтобы скрыть смущение.

– Папа болел, – буркнул он, точно оправдываясь. – А зал надо было ремонтировать. И мне всё равно нечего было делать. А в ковид «Маяк» и так и так пришлось закрыть, ну и я… Может, это всё вообще не моё. В смысле, мне нравится совсем другое.

Старик осушил чашку, прикусил белым зубом лимон и глянул искоса:

– Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь-то?

Тошнотворное разочарование в себе; обида на факультет, что он не дождался, закрылся; раздражение на Арину – где её носило года три назад, когда она была так нужна… Всё это сплелось в груди в один тугой, горький комок.

Налетел порыв ветра. Вспучил тучи, выбивая из них глухой грохочущий рокот, пока далёкий; разметал жёлтые каштановые листья, взбудоражил лиловые астры.

Стало зябко и одиноко.

Март сглотнул и ответил:

– Рисовать.

– Ну и рисуй, – просто сказал старик.

– Не могу.

– Почему не можешь-то?

– Потому что нельзя.

– Это похабщина какая-то? Эти, как их… каракули на стенах?

От неожиданности Март рассмеялся.

– Граффити? Нет! Я, ну… – Он глубоко вдохнул, и тут солнце проглянуло в рваную прореху, и там, на далёком морском берегу, внизу, за лабиринтом улиц и крыш, вспыхнуло вдруг алое, яркое. И его осенило. – Я хочу на Старую набережную. Там, где болотный кипарис, знаете? Он, наверное, уже стал красным… Вот бы его нарисовать.

Это прозвучало так наивно, стыдно, глупо. Но старик не стал смеяться. Он указал узловатым пальцем на свинцовые тучи над морем и сказал:

– Тогда иди сейчас. Слыхал, что по радио передают? Ночью придёт шторм. Как его… Агата придёт. Разденет твой кипарис догола. В следующем году он, конечно, тоже алым оденется… Но кто знает,