Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Скажи сам. А я пойду к тебе.

Когда Томас Хадсон вернулся домой, Роджер лежал ничком на кровати в дальнем углу застекленной веранды. Из темноты еле доносились звуки нескончаемого праздника в честь королевы.

— Ты спишь? — спросил Томас Хадсон.

— Нет.

— Хочешь выпить?

— Вроде нет. Спасибо.

— Как рука?

— Распухла и болит. Но это ерунда.

— Тебе снова не по себе?

— Да. Что-то опять накатило.

— Завтра приедут мальчики.

— А вот это замечательно.

— Ты правда не хочешь выпить?

— Правда, дружище. А себе налей.

— Пожалуй, выпью виски на сон грядущий.

Томас Хадсон подошел к холодильнику, смешал напитки, вернулся на веранду и сел в темноте рядом с лежащим на кровати Роджером.

— Сколько на свете таких вот ублюдков, — сказал Роджер. — Этот тип настоящий подонок.

— Ты кое-чему его научил.

— Не думаю. Унизил его — да, врезал — в меру. Но он отыграется на ком-нибудь другом.

— Он сам нарывался.

— Это да. Но я не довел дело до конца.

— Ты его только что не убил.

— Вот и я о том же. Теперь он еще хуже будет.

— Кажется, ты преподал ему хороший урок.

— Нет. Не уверен. То же самое было и в Калифорнии.

— А что там случилось? Ты мне так ничего и не рассказал.

— Тоже драка — вроде этой.

— С кем?

Роджер назвал фамилию человека, занимавшего высокое положение в том, что именуется промышленным производством.

— Я этого совсем не хотел, — сказал Роджер. — Все случилось в доме женщины, с которой у меня возникли осложнения, и, по правде говоря, быть мне там совсем не полагалось. А этот тип донимал меня весь вечер. Донимал и донимал — еще хуже, чем сегодня. И когда уже не было сил терпеть, я так залепил ему — залепил по-настоящему, ни о чем не думая, что он ударился головой о мраморные ступени, ведущие к бассейну. Кстати, вся сцена разворачивалась у бассейна. В себя он пришел только на третий день в «Ливанских кедрах», так что убийцей я не стал. Но они уже состряпали дело. Свидетели и все такое — мне еще здорово повезло.

— Ну и что потом?

— Когда этот хлыщ смог приступить к работе, он отыгрался. По полной программе. Дальше некуда.

— В чем тебя обвинили?

— Да во всем. Чего там только не было.

— Может, расскажешь?

— Нет. Незачем тебе это знать. Поверь на слово, все было подстроено. Такое мне приписали, что люди стараются со мной об этом не говорить. Разве ты не обратил внимание?

— Пожалуй.

— Вот потому мне так скверно сегодня. Сколько еще бродит по земле таких подонков! Отпетых подонков. И драки с ними ничего не решают. Может, они специально нас провоцируют? — Роджер перевернулся на спину. — Зло — страшная вещь, Томми. И дьявольски изощренная. А ведь в старину неплохо разбирались в добре и зле.

— Многие люди не назовут тебя добряком, — сказал ему Томас Хадсон.

— Конечно. Да я на это и не претендую. Хотя мне жаль. Борьба со злом не делает тебя добрым. Сегодня я выступил против зла, но и сам поддался ему. Оно накатывало на меня волнами.

— Все драки — зло.

— Знаю. Но что делать, если уже ввязался.

— Тогда надо побеждать.

— Правильно. Я уже с первой минуты испытал азарт.

— Азарт был бы сильнее, если бы тот тип умел драться.

— Надеюсь, — сказал Роджер. — Хотя трудно сказать. Когда я дерусь, мне хочется уничтожить зло. А если сам увлекаешься, то чем ты отличаешься от того, с кем дерешься.

— Он полная мразь, — сказал Томас Хадсон.

— Но не хуже того, с кем я сцепился в Калифорнии. Несчастье в том, Томми, что их слишком много. Они есть во всех странах, и их число постоянно растет. Неважные времена, Томми.

— А когда они были другими?

— Нам часто бывало хорошо.

— Это правда. Нам было хорошо в разных хороших местах. Но времена-то оставались плохими.

— Не знаю. Говорили, что времена хорошие, а потом всех скрутило. Когда у всех были деньги, у меня денег не было. А когда у меня завелись деньжата, настали по-настоящему плохие времена. Но все-таки люди тогда не были такими злыми и подлыми.

— Вокруг тебя и сейчас мерзавцев хватает.

— Попадаются и хорошие.

— Не так уж и часто.

— Достаточно часто. Ты не всех моих друзей знаешь.

— Ты якшаешься черт знает с кем.

— А с кем мы провели сегодняшний вечер? С твоими или моими друзьями?

— С общими. Не так уж они и плохи. Никчемные — но не подлые.

— Согласен, — сказал Роджер. — Не подлые. Фрэнк, правда, с гнильцой. Причем основательной. Хотя подлым я его не считаю. Но теперь я на многое смотрю иначе. Они с Фредом быстро катятся вниз.

— Я кое-что смыслю в добре и зле. И не стараюсь делать вид, будто ничего не понимаю.

— А я мало что знаю о добре, потому что с ним мне не слишком везло. Моя фишка — зло. Я его сразу вижу.

— Жаль, что вечер пошел насмарку.

— Мне просто немного не по себе.

— Хочешь спать? Оставайся здесь.

— Спасибо. Пожалуй, останусь, если не возражаешь. Только раньше пойду в библиотеку и немного почитаю. Где те австралийские рассказы, которые я видел у тебя прошлый раз?

— Генри Лоусона?

— Да.

— Сейчас принесу.

Томас Хадсон пошел спать, а проснувшись среди ночи, увидел, что свет в библиотеке все еще горит.

5

Когда Томас Хадсон проснулся, дул легкий восточный ветерок, песок на берегу под ярко-синим небом был белым, как кость, а гонимые ветром маленькие облачка отбрасывали темные подвижные тени на зеленую воду. Флюгер вращался на ветру, а само утро было чудесным и свежим.

Роджера уже не было, и Томас Хадсон завтракал в одиночестве, читая доставленную накануне мэрилендскую газету. Он специально отложил ее, чтобы прочитать за завтраком.

— Когда приезжают мальчики? — спросил Джозеф.

— Около полудня.

— Значит, к ленчу будут?

— Да.

— Когда я пришел, мистера Роджера уже не было, — сказал Джозеф. — Ушел, не позавтракав.

— Может, еще придет.

— Бой сказал, что он вышел на шлюпке в море.

Покончив с завтраком и дочитав газету, Томас Хадсон перешел на веранду, обращенную к океану, и приступил к работе. Работа шла хорошо, и он почти заканчивал утреннюю норму, когда услышал шаги Роджера на лестнице.

— Хорошо получается, — сказал Роджер, заглядывая ему через плечо.

— Может быть.

— А где ты видел такие смерчи?

— Нигде не видел. Это я пишу на заказ. Как твоя рука?

— Опухоль пока не спадает.

Роджер следил за движениями кисти, а Томас Хадсон не оборачивался.

— Если бы не рука,