Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Привет, папа, — сказал старший сын. — Ну, как, хорошо поработал?

— Пойдешь плавать, папа? — спросил средний сын.

— Вода — просто чудо, — сообщил младший.

— Так как дела, папаша? — улыбнулся Роджер. — Как продвигается живописный бизнес, мистер Хадсон?

— На сегодня живописный бизнес закончен, господа.

— Классно! — обрадовался Дэвид. — Тогда можем поохотиться под водой?

— Давайте после ленча.

— Здорово! — сказал Том-младший.

— А если волны будут большие? — спросил Эндрю.

— Для тебя — возможно, — ответил Том-младший.

— Нет, Томми. Для всех.

— Когда море неспокойное, рыба затаивается в скалах, — сказал Дэвид. — Они боятся больших волн не меньше, чем мы. Наверное, их тоже тошнит. Папа, у рыб бывает морская болезнь?

— А как же! — сказал Томас Хадсон. — Иногда в шторм на рыболовецких судах окуни в садках заболевают морской болезнью и дохнут.

— Что я тебе говорил? — сказал Дэвид старшему брату.

— Ладно — они заболевают и дохнут, — согласился Том-младший. — Но кто сказал, что они дохнут от морской болезни?

— Думаю, морской болезнью они действительно болеют, — сказал Томас Хадсон. — Только неясно, болеют ли они ею, когда плавают на свободе.

— Но, забившись в скалы, рыбы тоже не могут плавать свободно, правда, папа? — спросил Дэвид. — Прячутся там по своим ямкам и норкам. Завидят большую рыбу — и в норку, а волны бьют их не меньше, чем в садке.

— Нет, меньше, — возразил Том-младший.

— Может быть, меньше, — благоразумно согласился Дэвид.

— Но и этого достаточно, — сказал Эндрю. — Если они будут продолжать спорить, мы никуда не поедем, — шепнул он отцу.

— А разве ты не хочешь поохотиться под водой?

— Очень хочется, только я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Под водой — всего. Как только выдохну воздух, сразу начинаю бояться. Томми отлично плавает, но под водой ему тоже страшно. Из нас троих под водой только Дэвид ничего не боится.

— Мне много раз было страшно, — сказал Томас Хадсон.

— Правда?

— Думаю, всем бывает страшно.

— Только не Дэвиду. Где бы он ни плавал. Но Дэвид теперь побаивается лошадей — они много раз его сбрасывали.

— Послушай, малыш. — Дэвид услышал слова младшего брата. — Знаешь, почему меня лошади сбрасывают?

— Не знаю. Они так много раз тебя сбрасывали, что я и не помню.

— Вот что я тебе скажу. Я знаю, почему меня сбрасывают. В прошлом году я ездил на Крапчатой кобылке[8], и она, когда подтягивали подпругу, всегда раздувала брюхо, и потом седло сползало вместе со мной.

— Со мной такого никогда не было, — заметил Эндрю не без ехидства.

— Ну, еще бы! — сказал Дэвид. — Наверное, она полюбила тебя, как все любят. Может, кто-нибудь объяснил ей, кто ты такой.

— Я читал ей вслух, что обо мне пишут в газетах, — нашелся Эндрю.

— Уверен, она тут же срывалась с места, — сказал Томас Хадсон. — Вся беда в том, что Дэвид сразу сел не на ту лошадь. Эта старая лошадка предназначена для езды на короткие расстояния и не по такой местности.

— Я не говорил, что могу справиться с ней, папа, — сказал Эндрю.

— И правильно сделал, — сказал Дэвид и добавил: — А вообще, может, и справился бы. Конечно, справился. Но честно, Энди, я не сразу стал бояться, только потом — как бы не напороться на луку. Да, черт возьми, я боялся.

— Так мы поедем на подводную охоту, папа? — спросил Эндрю.

— Если не поднимутся большие волны.

— А кто будет решать, насколько они большие?

— Я буду решать.

— Ладно, — сказал Энди. — Но, на мой взгляд, они достаточно большие. Папа, а Крапчатая все еще у тебя на ранчо?

— Думаю, да, — ответил Томас Хадсон. — Я ведь сдал ранчо в аренду.

— В аренду?

— Еще в конце прошлого года.

— Но ведь мы сможем туда ездить? — поспешно спросил Дэвид.

— Конечно. Там у нас на берегу реки есть большая хижина.

— Ранчо — самое лучшее место из всех, где я был, — сказал Энди. — Не считая этого.

— А мне казалось, тебе больше нравится Рочестер, — съехидничал Дэвид. Там Энди на лето оставляли с няней, в то время как остальные мальчики уезжали на Запад.

— А мне правда там нравилось. Рочестер — прекрасное место.

— Помнишь, Дэйв, что он сказал той осенью, когда мы убили трех медведей и ты дома стал ему об этом рассказывать? — спросил Томас Хадсон.

— Нет, папа, не помню. Это было ужасно давно.

— Все происходило в буфетной, где вы, ребята, обычно ели, так вот сидите вы за детским ужином и рассказываете Энди, как было дело, и Анна говорит: «Бог мой, Дэвид, как интересно! А что было потом?» Тогда этот вредный старикашка, которому было тогда лет пять-шесть, открыл рот и сказал: «Может, это и интересно тем, кого волнуют такого рода вещи. Но у нас в Рочестере медведи не водятся».

— Слышал, наездник? — сказал Дэвид. — Вот какой ты был тогда!

— Ладно, папа, — сказал Эндрю. — Лучше расскажи ему, как он ничего не хотел читать, кроме комиксов, во время нашего путешествия по Эверглейдсу[9]. Все ему было неинтересно после той школы, куда он ходил осенью, когда мы были в Нью-Йорке, и где он стал настоящим снобом.

— Я все помню, — заторопился Дэвид. — Не нужно папе ничего рассказывать.

— Ты с этим справился, — сказал Томас Хадсон.

— А как же иначе? Вот было бы скверно, если бы я таким остался.

— Расскажи им, как я был маленьким, — попросил Том-младший и перевернулся на живот, держа Дэвида за лодыжку. — Никогда мне не быть таким паинькой, как в твоих рассказах о моем раннем детстве.

— Я был хорошо знаком в то время с тобой, — сказал Томас Хадсон. — Странный ты был человечек.

— Он был странный, потому что жил в странных местах, — заявил младший сын. — Живи я в Париже, Испании и Австрии, тоже был бы странным.

— Да он и сейчас странный, всадник, — сказал Дэвид. — Для этого ему не нужен экзотический фон.

— Что еще за фон?

— У тебя его нет.

— Нет — так будет.

— Помолчите — пусть папа говорит, — остановил братьев Том-младший. — Расскажи им, как мы гуляли с тобой по Парижу.

— Тогда ты еще не был таким странным, — сказал Томас Хадсон. — Малышом ты был благоразумным. Мы с мамой оставляли тебя в бельевой корзине, которая была твоей колыбелькой, в той квартире над лесопилкой, где тогда жили, а большой кот Ф. Кис ложился клубком у твоих ног и никого близко не подпускал к корзине. Ты называл себя Г’Нинг, и мы тоже стали называть тебя Г’Нинг. Г’Нинг Грозный.

— Откуда я взял такое имя?

— Услышал что-то похожее в трамвае или автобусе. Или звонок