Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— А по-французски я тогда не говорил?

— Говорил, но неважно.

— Расскажи что-нибудь из того времени, когда я уже говорил по-французски.

— Позже я возил тебя в коляске, довольно дешевой, легкой, складной, мы доезжали до кафе «Клозери де Лила», там завтракали, я читал газету, а ты глазел на проходящих по бульвару. После завтрака…

— А что было на завтрак?

— Булочка и café au lait[10].

— И мне тоже?

— Тебе добавляли капельку кофе в молоко.

— Это я помню. А куда мы шли потом?

— Я перевозил тебя на противоположную сторону улицы, и дальше мы ехали мимо фонтана с бронзовыми конями, рыбками и русалками, потом спускались к скверу в окружении каштанов, где играли французские дети, а их няньки сидели на скамейках вдоль посыпанных гравием дорожек…

— А налево — Эльзасская школа, — сказал Том-младший.

— А направо — жилые дома…

— Жилые дома и студии со стеклянными крышами, где работали художники, — эта улица шла вниз и налево и была довольно triste[11] от темных камней, ведь дома тянулись по ее теневой стороне.

— А когда это было — осенью, весной или зимой? — спросил Томас Хадсон.

— Поздней осенью.

— Значит, было холодно, у тебя краснели щеки и нос, а мы катили дальше через железные ворота в верхней части Люксембургского сада, спускались к озеру, огибали его, потом поворачивали направо — к фонтану Медичи и скульптурам, и выходили из ворот к театру «Одеон» и, пройдя пару переулков, оказывались на бульваре Сен-Мишель…

— Буль Миш…

— И по Буль Миш мимо Клюни…

— Справа от нас…

— Темного, мрачного, и по бульвару Сен-Жермен…

— Самая интересная улица, и движение на ней было большое. Странно, тогда все казалось таким волнующим и опасным. А дальше мы шли по улице Рен, проходили кафе «Две Макаки» и перекресток у «Липпа», и там всегда было спокойно. Почему, папа?

— Не знаю, Shatz.

— Хотелось бы услышать что-нибудь кроме названий улиц, — сказал Эндрю. — Я уже устал от этих названий, тем более что в этом городе я никогда не был. Неужели ничего там с вами не случалось?

— Расскажи о каком-нибудь случае, папа, — попросил Том-младший. — Об улицах мы поговорим с тобой наедине.

— Ничего особенного тогда не случалось, — сказал Томас Хадсон. — Мы доходили до площади Сен-Мишель и садились на веранде кафе, твой папа рисовал, пил кофе со сливками, а тебе приносили пиво.

— Я что, любил пиво?

— Ты был большой любитель пива. Но за едой предпочитал воду с капелькой красного вина.

— Помню. L’eau rougie[12].

— Exactement[13], — сказал Томас Хадсон. — Ты лихо управлялся с l’eau rougie, но и от пива не отказывался.

— А в Австрии я помню, как катался на санках, помню нашу собаку Шнауца и снег.

— А помнишь, как мы справляли там Рождество?

— Нет, не помню. Только тебя, снег, нашу собаку Шнауц и мою няню. Она была очень красивая. Еще помню маму на лыжах, она тоже была красивая. Помню, как вы с мамой едете на лыжах через фруктовый сад. Не знаю, где это было. Но хорошо помню Люксембургский сад. Помню лодки днем на озере и недалеко фонтан в окружении деревьев. Тропинки там были посыпаны гравием, а когда мы шли к Дворцу — на нем еще высоко висели часы, — мужчины слева в стороне играли в боулинг. Осенью деревья сбрасывали листву, я помню голые деревья и сухие листья на дорожках. Больше всего мне нравится вспоминать осень.

— А почему? — спросил Дэвид.

— По многим причинам. Нравилось, как осенью пахнет, нравились карнавалы и то, что камешки наверху сухие, а под ними мокро, и как ветер гонит лодки, и как он срывает с деревьев листву. Я помню тепло голубей под одеялом. Ты убивал их уже в сумраке, и я гладил их мягкие перышки, прижимал к себе и тем согревал руки по дороге домой, пока голуби не остывали.

— А где ты стрелял голубей, папа? — спросил Дэвид.

— Обычно рядом с фонтаном Медичи как раз перед закрытием сада. Его окружает высокая железная решетка, и с наступлением темноты все должны покинуть сад, и тогда ворота запирают. Сторожа ходят, предупреждают людей, что пора уходить, и закрывают ворота. Когда сторожа отходили подальше, я убивал из рогатки сидящих на земле у фонтана голубей. Во Франции делают отличные рогатки.

— А сам ты их не делал? Ведь вы были бедные.

— Делал, конечно. Сначала я смастерил рогатку из раздвоенной молодой ветки, которую срезал в лесу Рамбуйе, где мы гуляли с матерью Томми. Я ее обстругал, потом в канцелярском магазине на площади Сен-Мишель мы купили широкие резиновые ленты, а из старой перчатки мамы Томми сделали кожаный мешочек.

— А чем ты стрелял?

— Камушками.

— С какого расстояния?

— Как можно ближе, чтобы успеть поскорее подобрать голубя с земли и сунуть под одеяло.

— Помнится, один ожил, — сказал Том-младший. — Тихонько я прижимал его к себе и до самого дома ничего о нем не говорил: очень уж хотелось оставить голубя себе. Голубь был крупный, почти пурпурного цвета с белыми перышками на крыльях, у него была длинная шейка и прелестная головка, и ты позволил держать его на кухне, пока мы не приобретем клетку. Ты привязал его там за лапку. Но в ту же ночь наш кот задушил его и принес мне в постель. Кот гордо выступал, он тащил голубя, как тигр, поймавший дикаря, и вспрыгнул с ним на кровать. Это была уже не корзина, а квадратная кроватка, корзину я не помню. Вы с мамой ушли в кафе, и мы с котом остались дома одни. Помнится, окна были открыты, над лесопилкой стояла полная луна, была зима, и я вдыхал запах опилок. Я помню, как наш большой кот идет по полу с высоко задранной головой, и голубь просто волочится за ним, а потом кот одним прыжком оказывается в моей постели. Я ужасно расстроился из-за голубя, но кот был моим большим другом, и он был так горд и счастлив, что я тоже испытал гордость и радость за него. Я помню, как он играл с голубем, потом мурлыкал и мял лапками мою грудь и вновь принимался за голубя. Наконец, мы вместе заснули, моя рука и его лапка лежали на голубе, а когда я ночью проснулся, кот пожирал птицу и громко урчал, как тигр.

— Вот это намного интереснее, чем названия улиц, — сказал Эндрю. — А ты не испугался, Томми, когда кот его ел?

— Нет. Кот был тогда моим лучшим другом. Самым близким, я хочу сказать.