Навья княгиня - Виктория Александрова
Наконец Вельмира дошла до курганов.
И тревога, и боязнь нави отчего-то тут же развеялись. Кладбище располагалась под холмом с истуканами богов, и под их покровительственными взглядами липкий страх испарялся. Да и сам курган… Будто не к могиле отца она пришла, а к нему самому, живому, будто он ждал её, раскрыв объятия, и улыбался… В последний раз Вельмира видела князя Богомила живым шесть лет назад, но отчего-то сейчас ясно вспомнила его облик, лицо, глаза… В год, когда она ушла к Завете, ему было не более тридцати пяти, но всё же выглядел он постарше — в тёмно-русых волосах, в густой бороде серебрилась проседь, вокруг глаз виднелись морщинки… Вельмира улыбнулась этим воспоминаниям и пошла вперёд — не к кургану, а к отцу, живому, настоящему… Поклонилась ему в пояс, как требовали и обычай, и вежливость.
Не сразу вспомнила, что нужно делать. Рухнула перед князем Богомилом на колени и запричитала тихо, боясь, что от звука её голоса он исчезнет:
— Вы повейте, ветры буйные,
Нанесите тучу черную!
Расступися, Мать Сыра Земля!
Расколися, доска гробовая!
Встань, проснись, родимый батюшка!
Несмело Вельмира подняла взгляд: отец улыбался. «Вот же я, — словно говорил он: конечно, наяву она не слышала его, но ясно представляла в мыслях его голос, низкий, чуть с хрипотцой, но при этом такой тёплый, такой ласковый… Как треск огня в очаге. — Встал, проснулся. Зачем зовёшь?»
— У меня, у красной девушки,
Нет родителя-батюшки…
Ты восстань, родимый батюшка!
Не прошу золота-серебра,
Я прошу благословеньица.
Голос устал от бесконечных песен и причитаний, что вылились из уст Вельмиры за этот день, но она упорно продолжала обращаться к отцу, который сейчас лежал в кургане… и который так ясно, как живой, стоял перед ней и ждал её слов и просьб.
Нужно было заканчивать: дело близилось к полночи, Вельмира устала
— Ох, родимый ты мой батюшка!
Благослови меня в путь-дорогу ехати,
В путь-дорогу, в чужую семеюшку…
И в тот же миг, когда впервые за день искренние слёзы появились на её глазах, она ощутила холодное, невесомое прикосновение к своему лбу. Не посмела поднять взгляда, но поняла, что это отец, призванный из Вырея на мгновение её причитаниями, всё-таки внял её мольбам и дал ей своё благословение.
Вельмира стояла на коленях, считая удары сердца: когда досчитала до тридцати, тихо встала и огляделась. Кромешную полуночную темноту еле-еле разрезал свет слабых звёзд, Хорсовых дочерей — что-то ленятся они сегодня, светить в полную силу не хотят… Тоже устали, видать. Пусть хоть ночку отдохнут. И ей тоже пора бы.
Она так и не смогла прекратить плакать. Весь этот день ей было весело, и с трудом она сдерживала смех, когда причитала, не всерьёз прося родню не выдавать её замуж, не отправлять в чужой род. А теперь… Душа отца предстала перед ней, он смотрел на неё выжидательно, а в конце выполнил просьбу и благословил на брак. И это не могло не всколыхнуть её душу. Если бы отец не умер, Вельмира бы не стала княгиней и невестой… Можно сказать, он отдал свою жизнь, чтобы могла жить она. Жить полной жизнью обычного человека, а не яги-отшельницы.
Чтобы она была счастлива.
Вельмира пошла назад, к городу, оставляя кладбище позади. Однако ощущение, будто за ней кто-то следит, всё ещё не покидало её. Тело било дрожью, слёзы непрестанно текли из глаз, а теперь ещё и вернулся страх. Он окутал её душу, заставлял трястись и то и дело оглядываться… Однако образ отца она больше не видела.
Поэтому Вельмира прикоснулась к оберегу на шее и, смахнув со щеки очередную слезу, взмолилась Марене. Матушка, госпожа, отгони от меня слуг своих тёмных, пусть не трогают, пусть зла не делают… Я же им как сестра родная, я же своя! Я же сама тебе долгих шесть лет служила, а как срок придёт, так дочь на службу отдам…
Вельмира замерла, шевеля губами и плача. Ночь была тихой, и даже волки в далёком лесу замолкли, но вдруг в этой тишине раздался звонкий голос:
— Велька!
Она аж подпрыгнула — боги дали сил не закричать. Да и не получилось бы: после целого дня песен и причитаний голос охрип. Захотелось сжаться, упасть за землю, закрыть голову… Но понимание, что голос был до боли знакомым, позволило ей взять себя в руки.
— Я тебя напугал? Прости.
Со стороны города к ней приближался Ярослав.
Вельмира с облегчением выдохнула, однако плакать не перестала — не получалось, слёзы лились против её воли, и руки по-прежнему тряслись, и колени дрожали… Она отвернулась, чтобы Ярик не увидел её слёз, но он подошёл слишком близко и уже явно их заметил.
Хотелось его обругать, накричать на него, упрекнуть, что он посреди ночи, в темноте и тишине ходит тут… Что он вообще здесь забыл?
Но Вельмира ни слова не смогла вымолвить: подстрекаемые испугом, слёзы душили ей горло и не давали даже вдоха сделать.
Ярик приобнял её за плечи, коснулся рукой мокрой щеки, заставив всё-таки посмотреть на него.
— Ты чего плачешь? — как-то строго спросил он. — Из-за меня? Ну прости, я просто решил встретить тебя, ночь же, вдруг что…
— Нет, — покачала головой Вельмира, шмыгая носом. — Не из-за тебя, но… Весь день я причитала — и ничего, а тут к кургану отца пошла… — И вновь она разрыдалась, чувствуя, что ноги уже почти не держат от слабости… Поэтому пришлось ухватиться за локоть Ярика и уткнуться лицом в его плечо.
Через мгновение она почувствовала, как он погладил её по затылку. Говорить ничего не стал — видимо, и не знал, что сказать, не привык плачущих девушек утешать… Но Вельмиру и не надо было утешать. Она не чувствовала ни горя, ни досады… да и страха уже не чувствовала. Как только Ярик появился на дороге к Воронцу, она перестала бояться. Не боялась ни волков в лесу, ни нави, летающей под ночным покрывалом Марены, ни туманного будущего, которое сулило не то войну с князем Судиславом, не то что-то хуже…
Вельмира с трудом подняла голову. Даже в темноте глаза Ярослава ярко зеленели, и смотрел он с тревогой, словно ей угрожала опасность.
— Ладушка моя, и что же тебя опечалило? — Голос его зазвучал совсем тихо, почти шёпотом. — Замуж передумала выходить? Не хочешь?
Как ни странно, обиды в