Навья княгиня - Виктория Александрова

Володея замерла, округлив глаза. Пальцы безвольно сжали ткань платья. Имя богини зимы и смерти вслух произносили нечасто — по крайней мере здесь, в Верхнереченске, и среди её родного летичского племени. А Лютомир говорил об этом так просто, без какого-либо смущения… Неужели победичам имя Марены не внушает страха и трепета? А почему? Потому что их княгиня, помимо дружины, оружников, ратников, призвала на службу навь?

— Да откуда ж мне знать… — пролепетала Володея спустя несколько мучительно долгих мгновений молчания. Лютомир смотрел на неё выжидательно, с улыбкой, словно торжествовал в душе из-за этого сверхъестественного превосходства своей княгини над дубянами. Хотя Володея до сих пор не понимала, желал ли он победы родному племени или всё-таки больше полагался на Судислава. — И что же она, многое может?

Лютомир пожал плечами.

— То мне неведомо, — ответил он, приосанившись.

Володея задумалась. Почему-то на первых двух встречах с Судиславом Лютомир о невероятной дружбе Вельмиры Богомиловны с богиней смерти ничего не говорил… Сделал вид, что забыл. Но теперь сказал ей, княгине, за этой тайной беседой. Желает ли он, чтобы эти его слова разнеслись над Верхнереченском, словно гром? Наверное, Володее следует рассказать об этом мужу, но… что это изменит? Судислав не испугается жрицы Марены, он наверняка считает Перуна-громовника, бога войны, сильнее богини смерти. Хотя война всегда идёт рука об руку со смертью, и Володея вдруг даже слегка удивилась: почему Перун не взял в жёны Марену? Змей тогда вряд ли бы решился похитить супругу князя богов…

Разговаривать с Лютомиром ей больше не хотелось, да и не о чем было. Она желала узнать что-то о Вельмире Богомиловне — и она узнала.

Но что ей теперь делать с этим знанием?

Хочешь не хочешь, но всё же придется

Видеть во снах черное солнце.

Мара стоит у тебя на пороге.

Севером правят тёмные Боги!

(Шунема — Севером правят тёмные Боги)

— Жива ли ваша княгиня молодая? — с улыбкой вопрошал воевода Мстивой, кланяясь в сторону печи.

Во многих свадебных песнях жениха и невесту называют князем и княгиней, но сегодня речь и правда шла о княгине. Вельмира наконец-то дождалась сватовства. Точнее, это скорее Ярослав дождался — он едва ли не сгорал от нетерпения всё время, пока она носила печальные одежды.

— Жива! — дружно отвечали княгиня Светорада и её брат, Светлояр, Вельмирин вуй.

Принимать сватов всегда должны были родители, но у невесты не было отца, и его место занял дядя по матери. Жил он в городке Чернозёмске, служил там посадником ещё при князе Богомиле, но в Воронец приехал на свадьбу племянницы, а заодно и войско привёл, как та приказала. Сегодня, в такой важный и торжественный день, на нём был красочный жёлтый кафтан, расшитый ромейским алым шёлком. На кожаном поясе с серебряными бляхами висели ножны с мечом. Так, пожалуй, достоин одеваться князь… Впрочем, и сваты, в том числе и Ярослав — тот, кому вправду суждено вот-вот стать князем, — выглядели не хуже. Мстивой в зелёном кафтане с золотистыми пуговицами и красном плаще с жёлтой шёлковой оторочкой лукаво улыбался.

Дождавшись ответа от родни невесты, он продолжил:

— А наш князь молодой остался в чистом поле,

Широком раздолье,

На вороных конях, на шелковых коврах,

Под белой березой.

На самом деле «князь молодой», конечно, был здесь — в волнении переминался с ноги на ногу чуть позади отца, потупив взор. Вельмира тоже старалась на него не смотреть. Она стояла у печи, словно невидимая. В княжеской избе собралось немало народу: семьи обеих сторон, соседи, бояре с жёнами… Но на невесту никто не смотрел, да и на жениха тоже. На сватовстве всё решали родители.

От беспокойства Вельмира почти не слушала слов обрядовых песен, хотя следовало слушать — ей тоже предстояло принять в них участие. Она переживала, хоть и понимала, что свадьба так или иначе произойдёт, а сватовство со сбором гостей, песнями, рукобитием и пропоем нужно лишь для того, чтобы соблюсти обычай. Настоящее сватовство состоялось в тот час, когда Вельмира вернулась в Воронец и зашла во двор к воеводе Мстивою, чтобы повидаться с Ярославом. Чтобы дать ему понять, что она — больше не жрица Марены, не будущая яга, живущая в заповедном лесу за рекой. Не холодная русалка, не навья душа, а живой человек, способный любить, вступать в брак и рожать детей.

Она то сжимала пальцами свою новую червонную понёву, то поправляла цветы на очелье. Каждый раз, поднимая руку, она невольно задевала золотые височные кольца с пятью «лепестками», и они гулко звенели, словно маленькие колокольчики. Это немного успокаивало.

— Приходится нам ударить по рукам, выпить мёду да слово дать крепкое, верное, — раздался вдруг голос Светлояра, и Вельмира встрепенулась — вот-вот настанет её черёд говорить.

Мстивой и Светлояр пожали руки. К Светораде челядинка тут же поднесла пирог на блюде; княгиня-мать приподняла пирог и разломила его на две части. Одну из них заберёт семья жениха, другая останется в доме невесты как залог того, что свадьба состоится, — а потом оба этих куска положат на свадебный стол.

Княгиня Светорада сегодня тоже выглядела под стать своему имени. Как недавно заметила Вельмира, понёву её мать почти не носила, но сегодня, в день важного для всего племени обряда, она сделала исключение. Бледно-жёлтая сорочка с лиловой отделкой на вороте и рукавах, две низки цветных стеклянных бус с серебряной подвеской-лунницей, звенящий оберег возле сердца, голубой шёлковый убрус и золотые кольца на червонном, расшитом золотом очелье… Синяя понёва без единой красной крапинки означала, что её обладательница больше не станет матерью детям. Вельмира сама носила такую, когда жила у Заветы. Светорада, правда, была ещё не так стара и вполне могла бы родить детей, но все понимали, что замуж она больше не выйдет. И дело даже не в её нежелании: зачем, если сама Вельмира вскоре подарит своему племени наследников-княжичей?

Светорада позвала гостей за стол, и невесте пришло время выходить из тени.

Она сделала шаг вперёд и запела:

— Ты родимая матушка!

У тебя сердце каменно,

Во булате сковано,

В укладку положено,

За тремя замками замкнуто…

Конечно, на самом деле Вельмира так не считала. Ей хотелось улыбаться от несоответствия слов этой песни её истинным чувствам.

Следом она обратилась к вую Светлояру:

— Батюшка ты мой, родимый ты мой,

Сходи выкупи меня…

Тут же сердце болезненно сжалось: она могла бы обращаться не к вую, а к родному