Коновал - Виктор Гросов

— А если бы лошадей берег?

— Мог далеко уйти. Только он торопился.

Мужчина потеребил бороду.

— Сафонка мог и отказать.

— Мог. Тогда дальше пришлось бы искать.

— Следы ты не смотрел, говорят.

— По тракту пол-уезда ездит. Что там разберешь?

Он спросил, кто учил меня обращаться с лошадьми. Я назвал двух коновалов, которым помогал мальчишкой. Рассказал про обозы: там приходилось самому разбираться с хромотой, лечить потертости от сбруи.

Разговор занял немного времени. Никто меня не хвалил, об особом даровании тоже не говорили. Под конец мужчина сообщил, что к обозным меня пока не вернут.

— Останешься при государевых людях. Верхом ходишь хорошо, голова на плечах есть. Найдем, куда послать.

Так я стал одним из опричных служилых. В двадцать первом веке я столько насмотрелся картинок про опричников, что невольно ждал чего-то особенного. А молодому Сухому утром указали нового старшего и место для сна. Велели держать коня готовым.

Через три дня он повез бумаги. Потом сопровождал человека из государева двора. Еще через неделю его отправили искать пропавшего подьячего, и это поручение я вспомнил подробнее.

Был март. Под сапогами я проминал подтаявший снег. Подьячий исчез с деньгами, которые вез в один из государевых дворов. Люди расспрашивали по дороге о бородатом мужчине в сером кафтане. Сухой велел спрашивать про маленькую буланую кобылу с белой мордой.

К вечеру старуха в одной деревне припомнила, что такую ставили у вдовы за рекой. Подьячего нашли в бане. Деньги он спрятал под полком в кожаном мешке.

В другой раз искали человека из хорошего рода. Тот бросил коня у деревни и ушел в лес. Наши собирались прочесывать его цепью. Я заглянул в седельную сумку, где остался хлеб, проверил пустую флягу. Поставил двоих у ручья. К ночи беглец пришел за водой.

Я вспоминал других людей, снова ехал по зимним дорогам или месил осеннюю грязь. Сухой становился старше. Его все реже спрашивали, справится ли с поручением: называли, кого привезти, и давали людей.

Однажды я стоял у ворот большого двора. Прежний хозяин отправлял семью на новое место. Его люди грузили на возы сундуки и мешки. Укладывали посуду, свернутые постели. Женщина все задерживалась в саду, поправляла солому вокруг молодой яблони, хотя уезжать пора было давно. Муж наконец взял ее под локоть и повел к телеге.

Почти одновременно во двор въехали люди нового владельца. Проверили амбары, пересчитали скот. Потом забрали ключи. Никто не объяснял мне, зачем государь поделил земли, да Сухому объяснения и не требовались. Одних владельцев переселяли, на их место приезжали другие служилые. Из собственных поместий царь получал хлеб и лошадей. Людей оттуда тоже забирали на службу.

Но дворовый, которого передали новому хозяину, мог по-прежнему прятать человека старого. Кто-то выручал родича, кто-то возвращал долг за давнюю помощь. Сухому приходилось выяснять, с кем беглец породнился и кто ему обязан. Поначалу он расспрашивал многих. Со временем стал лучше понимать, с кого стоит начать.

В одну из зим я сидел в сенях чужого дома и ждал человека, который каждый месяц приезжал к одной женщине. Он жил уже в другом уезде под чужим именем, отрастил бороду. А к ней ездить продолжал. Взяли его у сарая до рассвета.

Вспомнилось, как летом я узнал украденного коня. Воры сменили сбрую, светлую отметину на морде вымазали грязью, но меня это не обмануло. Осенью пришлось трое суток идти за обозом: один из возчиков прятал под товаром беглого служилого.

А весной я вез связанного человека через лес. Всю дорогу проверял, как ему стянули запястья. Если перестараться, он потом и ложку удержать не сможет.

Бывали поручения другого сорта. В темной горнице мужчина сидел на полу со связанными руками. Его спрашивали, кому он носил письма. Он молчал. Старший устал повторять одно и то же и повернулся ко мне.

— Сухой, поговори с ним.

Я знал, чего от меня хотят, и впервые попытался вырваться из воспоминания. С тем же успехом можно было пытаться остановить собственное сердцебиение. Я оставался в той горнице и прекрасно понимал, что сейчас будет.

Сухой присел перед пленным. Я мысленно требовал остановиться, но продолжал смотреть на человека, который был старше нас обоих. Губа у него была разбита, кисть распухла. Он сразу заговорил, только совсем о другом.

Дома жена с двумя мальцами, младший болеет. Нельзя ли хоть брату написать? Клялся, что письма передавал за деньги, имен ему никто не называл. Я бы продолжил расспрашивать. Сухой уже смотрел на опухшую кисть: пленный берег большой палец.

Мне стало муторно оттого, как легко я понял, что с ним можно сделать. Как ветеринар я мог судить о поврежденном суставе. А Сухой уже знал, куда надавит, если мужчина замолчит.

Хватит уже, я все понял. Но эти воспоминания все шли потоком.

Я положил ладонь на кисть пленного. Он дернулся.

— Не надо. Скажу я.

Я еще даже не нажал.

— Кому носил письма?

Мужчина назвал имя. Старший за моей спиной спросил еще про двоих. Пленный ответил и на это. Когда его увели, один из служилых усмехнулся:

— Сухому иной раз и бить не приходится.

— А промолчал бы? — спросил другой.

— Сделал бы, что велено.

— За то и держат, — сказал кто-то. — Сухой лишнего спрашивать не станет.

Потом я вспомнил то, чего лучше бы вовсе не помнить.

Ночью в лесной избе я держал за волосы связанного человека. Он стоял на коленях. Рядом служилый поднял факел. Пленный кричал, что мы перепутали имя и взяли другого. Просил отвезти в Слободу, дать объясниться перед государевыми людьми.

Мне велели добиться ответа здесь. Сухой достал нож, и я принялся сопротивляться всерьез. Хотел разжать пальцы и отбросить его, отойти от человека подальше. Но продолжал держать пленного за волосы, как привык делать Сухой.

Большим пальцем я проверил край клинка. Пленный покосился на нож и заговорил быстрее.

— Хватит!

Я уже не понял, крикнул это в воспоминании или вслух. Кто-то крепко схватил меня за запястье. Я рванул руку на себя и перехватил чужую кисть. Уже начал выворачивать ее, когда узнал Ивана Ивановича.

Царевич отшатнулся. Я сразу его отпустил.

Мы были в комнате Бельского, возле стола со свечами. Богдан Яковлевич смотрел исподлобья.

— Сухой, что с тобой?

В виске все еще болело. Иван растирал запястье и разглядывал меня. А я смотрел на лист с именами трех беглецов