Коновал - Виктор Гросов

Семен назвал двор Сафонки перед Язвищем. Там держали лошадей на продажу, а иногда меняли у проезжих уставших на свежих с доплатой.

— Только Никифор Андреевич мне не говорил, что туда собирается.

— Он и сам мог еще не знать.

Старший велел садиться на коней. Я уже взялся за седло, когда Семен окликнул меня. Говорил он тихо:

— Сухой, ты хоть живым его довези. Люди ему помогали, потому что отцу его обязаны. Это ведь еще не значит, что все против государя пошли.

Я задержался в стремени. Мне хотелось хоть что-нибудь ему ответить, но Сухой уже повернулся к дороге. Он выслушал Семена и запомнил, кто кому помогал. За Микулиным его послали с приказом, обсуждать который с хозяином постоялого двора он бы не стал.

Мы пошли лесной дорогой. Снег здесь был плотнее, кое-где лошади ступали по промерзшим буграм. Старший разрешал прибавлять ходу только на ровных участках. Один из молодых все порывался вырваться вперед, и я его придерживал.

— Куда гонишь? Микулин уже одного коня загнал. Мы своих загоняем — на чем догонять будем?

Парень скривился, но больше вперед не лез. А я уже всерьез увлекся погоней. По состоянию лошадей прикидывал, как далеко мог уехать беглец, хотя половину того, чем пользовался, знал еще Сухой. Я мог судить об усталости коня, примерно представлял, сколько ему нужно отдыхать. Сухой знал здешние дороги и понимал, где искать замену. Да и людей, которые от страха сами себе вредили, ему встречалось достаточно.

У поворота к деревне старик с вязанкой хвороста припомнил рыжую кобылу и всадника в темном кафтане. Тот проехал под вечер, очень торопился. Этого нам хватило. Дальше мы никого не останавливали.

До Сафонки добрались уже в сумерках. Дом стоял в стороне от дороги, за ним — длинный сарай. Перед воротами еще можно было разглядеть рыжую кобылу: бородатый мужик растирал ее соломой. Она низко держала голову и часто дышала.

Сухой сразу решил, что мы успели. Старший отправил двоих в обход, еще двое остались у ворот. Я поехал рядом с ним. Сафонка бросил солому и направился к дому, но добраться до крыльца не успел: Микулин распахнул дверь и выскочил наружу.

Он был уже в кафтане, с шапкой в руке. Возле ступеней стоял оседланный темный конь. Опоздай мы на несколько минут — опять пришлось бы догонять.

— Никифор, стой! — крикнул старший. — По государеву делу за тобой!

Микулин метнулся к седлу. Сначала он смотрел на людей у ворот, потом обернулся к нам. Я успел подумать, что проще взять его всем вместе: двор перекрыли, пешком он далеко не уйдет. Но Сухой ждать не собирался.

Я подобрал повод раньше, чем успел решить, что делаю, и послал коня поперек двора. Микулин ухватился за переднюю луку, поставил ногу в стремя. Теперь я стоял у него на пути. Он бросил попытку сесть и сразу выдернул саблю.

— Живым брать! — крикнул старший.

Мне хотелось остаться в седле и дождаться остальных. Я уже спрыгивал.

Микулин торопливо рубанул сверху. Я шагнул вплотную и схватил его за руку возле кисти. Ударил плечом в грудь, одновременно подсекая ногу. Получилось грубо: Микулин выронил саблю и ткнулся лицом в снег. Я прижал его коленом между лопаток.

Молодой верховой, ехавший за нами, только теперь слезал с коня, а я уже заводил Микулину руку за спину. Он рванул и выругался. Я надавил чуть сильнее.

Как ветеринар я слишком хорошо понимал, чем это может кончиться. Еще немного, особенно если он дернется, — вывих или разрыв связок. Хуже было то, что Сухой тоже знал, до каких пор можно давить. Понимал руками, сколько осталось до травмы, и остановился именно там, где Микулин уже перестал сопротивляться от боли. Сустав я ему не повредил.

— Давай вторую руку.

Он подал ее сам. Один из наших стянул ему запястья ремнем, старший поднял из снега саблю.

— Не покалечил?

— Цел он.

От собственного спокойствия мне стало хуже, чем от короткой схватки. Дышал я немного чаще обычного, на ладони саднило после захвата. И все. В этом теле я прожил последние месяцы, а теперь оказалось, что вооруженного человека могу удержать почти так же, как конскую ногу.

Наши подняли Микулина. Он сразу потребовал сказать, по чьему приказу его схватили. Помянул отцовскую службу и пригрозил жалобой. Старший слушал, пока один из людей обыскивал пленного. Из сапога вытащил нож, затем прощупал кафтан.

— Здесь под подкладкой что-то зашито.

Микулин осекся. Старший сам распорол несколько стежков и достал сверток из трех сложенных писем. На одном была печать, которой никто из нас сразу не узнал.

— Кто дал? — спросил он.

— Передать просили.

— Кому передать?

Микулин отвернулся. Старший вскрывать письма не стал: завернул обратно и убрал за пазуху. Велел посадить пленного на свободного коня. С бумагами разберутся в Слободе те, кому положено.

Пока остальные возились с Микулиным, я подошел к рыжей. Сафонка все еще растирал ей ноги соломой. Я провел ладонью по мокрой шее и вспомнил, что Сухой в таких случаях не давал поить.

— Дай ей воды, — сказал я Сафонке. — Потом немного походи с ней, пока отдышится.

За спиной Микулин опять спорил со старшим. Доказывал, что письма чужие, ему велели только доставить. Я слушал вполуха и придерживал кобылу за повод. Она потянулась к ведру и начала пить.

В Слободу мы вернулись далеко за полночь. Микулина вели между двумя верховыми. Руки ему стянули за спиной, ноги прихватили ремнями к стременам. Первые несколько верст он требовал показать государев приказ, потом опять заговорил о службе отца. Называл родичей и людей, которые за него поручатся. Ближе к Слободе выдохся и ехал молча, сгорбившись в седле.

Во дворе нас уже ждали. Старший передал письма человеку из государевых покоев. Коротко рассказал, где взяли Микулина и у кого он менял коней. Пленного увели в другой двор. Я собирался заняться нашими лошадьми, когда меня задержал тот самый мужчина служилый, который расспрашивал при приеме.

— Сухой, погоди. Откуда ты знал, что Микулин к Сафонке поедет?

Мы зашли в небольшую горницу. Мужчина сел за стол, мне указал на лавку. Еще двое стояли у стены.

— Я только знал, что он другого коня искать станет. А у Сафонки лошади есть.

— С чего решил, что станет искать?

— Гнедого загнал. Кобыла вчера лес возила, а он и