Осколок - Юрий Григорьевич Лукин
— Алексан Санна, куда вы меня привели? В музей? Откуда у вас всё это?
— Нравится?
— Очень! Только как жить среди всего этого?
— Привыкаешь. Это отец. Он был архитектором и всю жизнь коллекционировал антиквариат.
Александра Александровна прошла в спальню и вернулась в домашнем халатике:
— Да вы устраивайтесь, Пётр Григорьевич, будьте как дома. И извините меня за домашний вид. Ненавижу, когда мне что-нибудь мешает.
— А вы снимите всё, и вам сразу станет как-то легче.
— Я так и делаю, когда никого нет.
— Не обращайте на меня внимания. Считайте, что меня нет.
Она ушла в столовую и загремела посудой.
— А где ваш папа?
— Его нет. Вот уже четыре года. Пётр Григорьевич, а кто вы по профессии?
— Я преподаю пение в школе для глухонемых.
— Слушайте, давайте договоримся: я не буду врать вам, а вы не будете врать мне. Идет?
— То есть вы хотите абсолютной откровенности? Так не бывает, Алексан Санна. Есть вещи, в которых я себе-то признаться не могу, а вы хотите…
— Тогда давайте так: если не нравится вопрос, лучше не отвечать, но не врать.
— Вы лишаете человека его сути.
— Так кто вы?
— Обыкновенный советский неудачник.
— Всё готово. Прошу к столу.
Столовая была отделана дубовыми панелями. В огромном буфете хрусталь, фарфор, баккара. Овальный стол покрыт домотканой скатертью. Сервировка на две персоны: салфетки, столовое серебро. Лёгкая закуска: сельдь консервированная, крабы, севрюжий балык. Я заявил категорически:
— Мне у вас понравилось, я остаюсь здесь жить.
— Оставайтесь. Всё равно квартира пустует. Что будем пить?
И вот тут я был добит окончательно. На нижних полках буфета стояли бутылки. Боже, чего тут только не было! Коньяки, начиная от «Наполеона» и кончая армянским, водка, начиная от «Смирновской» и кончая «Столичной», ликёры, виски, вина на любой вкус и возраст.
Я открыл рот и долго не мог его закрыть. Потом сказал:
— У меня нет слов.
— Так что мы пьём?
— Я человек простой, воспитан на профсоюзных напитках, давайте водку.
— Правильно! И я за водку. Разливайте. За вами тост.
Я поднялся с рюмкой в руках.
— Я хочу выпить за вас, Алексан Санна, за вашу нежную душу, за доброту и отзывчивость. Что мне вам пожелать, у вас всё есть, хотя… Я желаю вам влюбиться до потери логики и сознания, до слёз и боли!
Александра Александровна отвернулась.
— Простите, я что-нибудь не так?
— Да нет, всё так. За любовь!
Мы выпили. Помолчали. Она тряхнула головой, как будто бы отбросила что-то и спросила:
— Так кто же вы всё-таки, Пётр Григорьевич?
— Да никто. После войны мне очень хотелось стать писателем, и я поступил на факультет журналистики. Причём взяли меня не за одаренность, не за талант. Просто на экзамен я пришёл в одном сапоге с костылями. Учился я взахлёб и даже написал повесть, которую не взял ни один журнал. Когда меня убедили в моей ограниченности и когда я сам понял, что Толстой из меня не получился, я устроился в задрипанный театрик заведующим литературной частью. Работа по мне. За несколько лет я прочитал всю классическую драматургию, которая пылится у меня в библиотеке. Каждый день из Москвы присылают дрянные пьесы, их никто не только не ставит, но и не читает. Хочу — сижу, не хочу — ухожу. Я никому не нужен, и мне тоже никто не нужен. Вот, собственно, и всё. Я ответил на ваш вопрос?
— Вполне. Почитать вашу повесть можно?
— У меня её с собой нет.
— А наш уговор? Ай-ай-ай! Надо говорить только правду. Я видела рукопись на вашем столе.
— Это неинтересно. Впрочем… Хорошо, я вам дам почитать, но с одним условием. Если моя писанина покажется скучной, вы, не дочитывая, вернёте её мне.
— Договорились. Разливайте. А что вы так плохо едите, не вкусно?
— Да что вы, вкуснятина немыслимая. Что это за рыба?
— Камбала в сухариках. Не знаю почему, но мне сегодня хочется напиться. Давайте напьёмся.
— А мне можно?
— Можно, у вас пониженное давление, так что допинг не повредит, а потом — я же рядом. Давайте выпьем, чтобы у вас всё было хорошо.
Александра Александровна не морщась выпила, закусила и налила ещё.
— Сколько вам лет? — спросила она.
— Сорок два.
— Я думала, меньше.
— Я тоже думал.
— С вами просто и легко.
— Это оттого, что я обаятельный. Мне даже незнакомые люди деньги взаймы дают.
— Нет, это не от обаяния, это от другого. Мне с вами легко и просто потому, что вы и я — одного поля ягоды — одинокие души. Есть такая категория людей. У них одиночество — не положение, в котором они находятся, а философия. Вы понимаете, о чём я говорю? — Румянец разлился по щекам, глаза блестели. — Одиночество — это наша судьба, и ничего с этим не поделаешь.
Александра Александровна пьянела и делалась всё краше и краше, а может быть, мне так казалось. Я возразил ей:
— Что касается меня, я согласен: кому я нужен! А вы? Красивая, умная, богатая, интеллигентная женщина с тонким вкусом…
— Послушайте, вы сами сватаетесь или хотите меня за кого-то замуж выдать?
— Да нет, я серьёзно! Стоит вам свистнуть…
— А если я не хочу свистеть? А если я уже отсвистелась? Нет, я здоровая, нормальная женщина, и мне ничто человеческое не чуждо, но быть чьей-то женой, не-ет!