Осколок - Юрий Григорьевич Лукин
Мы с моей ненасытной соседкой, в отсутствие её мужа, заядлого преферансиста, валялись на полу. Говорить ни ей, ни мне не хотелось. Она думала свою думу, я — свою. За пять дней мы прошли все этапы любовных отношений и благополучно подошли к финалу. Я это чувствовал и мучительно придумывал, как всё объяснить той, что лежала рядом. С замужними женщинами я расставался просто. С незамужними — сложнее. Почему-то все они видели во мне человека, с которым непременно надо строить семейный очаг.
Я неловко потянулся за сигаретами, и в этот момент меня и шарахнуло. Дикая, нестерпимая боль пронизала мою голову, сноп света ударил мне в глаза и стал постепенно меркнуть. Сознание моё отключилось. Сколько я пребывал в небытии, определить не могу. Вначале вернулся слух.
Кто-то радом плакал, причитая:
— Господи, да что же это такое?! У людей всё как у людей, а у меня…
И так далее. Не открывая глаз, я попробовал пошевелить пальцами правой руки — получилось! Потом левой — тоже получилось! Нога работала! Культя — тоже!! Я открыл глаза. Рядом сидела соседка и утопала в слезах. Увидев, что я открыл глаза, она замерла. Я подмигнул ей и прошептал:
— Не он!
— Кто «не он»? — спросила соседка тоже шёпотом и оглянулась.
— Не Кондрафей Иванович!
— Ты что, бредишь?
— Не кондрашка. Не паралич, понимаешь? Как я на кровать попал?
— Я приволокла. Как ты?
— Нормально. Приведи себя в порядок. Оденься и давай к себе.
— А ты?
— Со мной всё в порядке. Как я лежал? Тихо?
— Тихо.
— Это хорошо. Тебе повезло. Обычно во время припадка я кусаюсь. Ты ещё увидишь. Извини, мне надо было предупредить тебя, что я припадочный.
Испуганная соседка схватила халатик и стала пятиться в сторону балкона.
— Э… Ты куда? У тебя же ключ от входной двери!
Не поворачиваясь и не спуская с меня испуганных глаз, она исчезла в ночной темноте.
Попробовал сесть, из этого ничего не получилось. Меня повело вбок, и я чуть не врезался лбом в стенку. В голове пульсировала тупая боль. Меня подташнивало.
«Так, — думал я. — Давай подведем черту. Что это было? Звонок? Или погребальный звон? Боли у меня были и раньше довольно часто, но сознания я не терял. Значит, дела мои прогрессируют».
К утру боль отпустила и я уснул, но ненадолго. Лежал я с открытыми глазами, перебирая в памяти вчерашние события. Потом сел на кровати, чувствуя ужасную слабость.
На тумбочке, рядом с кроватью, был телефон и картонка с санаторными номерами. Внизу от руки крупно было написано: «В город звонить через девятку».
Я набрал номер главврача.
— Слушаю.
— Здравствуйте, Александра Александровна.
— Здравствуйте, кто это?
— Это я. Вы не могли бы зайти ко мне в тринадцатый номер?
Последовала длинная пауза. Потом жёсткий голос стал меня отчитывать:
— Послушайте, если вы ещё раз позволите себе что-нибудь подобное, я вас выпишу. Почему вы решили, что со мной можно так обращаться? Я вам что, девочка?
— Алексан Санна, вы меня неправильно поняли. Мне нужна ваша помощь. Вчера меня трахнуло по голове…
— Что значит «трахнуло»?
— Ну, что-то там сломалось. Я хотел прийти к вам, но не смог — слабость.
— Это вы что, серьёзно?
— Клянусь!
— Протезом?
— Им.
— Сейчас буду.
Через несколько минут без стука в мой номер вошла главврач, а за ней молодая девушка с кофром в руках.
— Ну так что с нами стряслось? — спросила Александра Александровна и села на подставленный девушкой стул.
Проверив пульс и давление, Александра Александровна что-то сказала девушке про какие-то кубики и спросила меня:
— Как вы переносите уколы?
— Кричу во весь голос.
— Придётся покричать.
И началась экзекуция. На меня посыпались уколы. Один в вену, другой в ягодицу, потом опять в вену и опять в ягодицу. В промежутках между уколами Александра Александровна меряла кровяное давление. Всё это длилось около часа, а может быть, мне показалось.
— Алексан Санна, спросить можно?
— Да, конечно.
— А на чём я сидеть буду?
— На стуле. Ну вот, теперь, кажется, более-менее. Сейчас вам Клавочка сделает последний укол…
— А шпага верная остра, — продекламировал я.
— Что? Что вы сказали?
— Эдмон Ростан. «Сирано де Бержерак».
— Понимаю.
— Перевод Щепкиной-Куперник.
— Клавочка, забирайте всё и идите отдыхать, а я ещё побуду с больным.
Сестра собрала орудия пыток и ушла. Александра Александровна долго смотрела на меня печальными глазами, потом тихо сказала:
— Что же вы так, Пётр Григорьевич? Как вы себя чувствуете?
— Нормально.
— Где это вас? На войне?
— Алексан Сановна, милая, а ведь я не воевал.
— Ах да, вы же воткнули осколок себе в голову, чтобы попасть…
— Нет, я не шучу. Дело в том, что в 1943 году, будучи курсантом авиационного училища, я провинился, и меня засандалили в штрафную роту. Вы знаете, что это такое?
— Приблизительно.
— Штрафная рота — это когда впереди немцы, сзади наши, а в середине мы. Пойдёшь вперёд — немцы пристрелят, пойдёшь назад — наши расстреляют. Умственная штука. Продуманная…
— Что же вы замолчали?
— А… О чём это я?
— О штрафной роте.
— А! Да, да. Повезли нас на убой в телячьих вагонах, а немцы решили: зачем их по одному убивать, когда можно целыми вагонами? Взяли и разбомбили эшелон. Очухался я в полевом госпитале без ноги и с осколком в голове. Вот, собственно, и всё. Так что войны-то я и в глаза не видел.
— У вас есть кто-нибудь из близких?
— Кроме вас — никого. Что это у меня глаза слипаются?
— Вам снотворное ввели. Надо хорошо выспаться. Как проснётесь, сразу позвоните мне.
— Не уходите.
— А я не ухожу. Хотите, я скажу, кого вы мне напоминаете?
— Кого-нибудь из близких?
— Да. Моего бывшего мужа. Я когда увидела вас, чуть в обморок не упала. Поразительное сходство.
— Это хорошо, что мужа.
— Хорошего в этом мало. Ведь я же подумала…
Голос Александры Александровны стал удаляться и наконец исчез совсем.
* * *
Через четыре дня я уже мог ходить и самостоятельно посещал столовую. Все эти дни Александра Александровна приходила ко мне с Клавой утром. Делали укол, давали таблетку, меряли давление и оставляли одного на целый день. Соседка справа не появлялась, наверное, перепугал я её изрядно. А когда стал вылезать на свет божий, то увидел её гуляющей по аллее под ручку со своим старичком, тающим от блаженства. Видно, у них наступила пора мира и любви. «Пусть бог вас сохранит от ревности: она — чудовище с зелёными глазами…» Шекспир. «Отелло», а может быть, «Макбет».
Лежа в постели, от безделья