Осколок - Юрий Григорьевич Лукин
— Сколько вы были с ним?
— Семь лет.
— А где он сейчас?
— Муж? Не знаю. Он исчез. Три года мы прожили нормально, а потом он стал увлекаться морфием. А вы знаете, что такое жить с наркоманом?
— Он был врачом?
— Да. Мы вместе институт кончали. Хватит! Не хочу об этом! Главное то, что ни вы, ни я никому ничем не обязаны. Вот давайте за это и выпьем.
Мы выпили.
— Вы любите стихи?
— Выборочно. У меня нет любимых поэтов, у меня есть любимые стихотворения.
— А что вам больше всего нравится у Есенина и Маяковского?
— У Маяковского я люблю стихи на смерть Есенина, а у Есенина — «Чёрного человека».
— Удивительно!
— Что?
— Совпадение… Почитайте мне «Чёрного человека»! Пожалуйста! Только вначале выпьем.
Мы выпили, и я начал:
Друг мой, друг мой, я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит над пустым и безлюдным полем,
То ль как рощу в сентябрь осыпает мозги алкоголь.
Александра Александровна смотрела на меня и тихо шевелила губами. Вечерело. Из окна были видны горы, за которые садилось солнце, наступали сумерки.
Когда я дошёл до строк:
И какую-то женщину сорока с лишним лет
Называл скверной девочкой и своею милою, —
Александра Александровна попыталась встать, но у неё ничего не получилось. Она посмотрела на меня, виновато улыбнувшись, попросила:
— Отведите меня. Я хочу в кровать.
Осторожно я её поставил на ноги, взял за талию, и мы тихо двинулись в спальню.
— Разденьте меня, пожалуйста…
Проснулся я с рассветом. Миллиметр за миллиметром я тихо отодвигался от Александры Александровны. Осторожно вылез из-под одеяла. Она лежала на спине и чему-то улыбалась во сне. Совершенно бесшумно я оделся и пошёл в столовую. Убрал всё со стола, вымыл посуду, сварил кофе и стал смотреть на горы, подсвеченные утренним солнцем. Они постепенно превращались из тёмно-фиолетовых в светло-зелёные. Послышались шаги, и в дверях столовой появилась заспанная Александра Александровна в запахнутом халатике.
— Доброе утро, Пётр Григорьевич! Сколько времени? Как вы себя чувствуете?
— Нормально. Доброе утро, Александра Александровна! Восемь часов.
— Сейчас я искупаюсь, приведу себя в порядок, и мы займёмся вашим давлением.
Минут через двадцать она появилась в цветастом платье, свежая, румяная, с аппаратом в руках.
Померив давление, она сказала:
— Как у космонавта… Я смотрю, вы тут похозяйничали. Всё чисто, всё вымыто. Давайте завтракать. Что вам разогреть: рыбу или голубцы?
— Голубцы.
— Сейчас вызову машину и часиков в одиннадцать тронемся. — Она лукаво посмотрела на меня и спросила: — Как вам спалось этой ночью?
— Роскошно!
— Я так крепко спала… мне всю ночь снились волшебные сны. Что вы так смотрите на меня, и вам что-то приснилось?
— Приснилось?! Ничего подобного… Я был в раю!
— Сон есть сон, а сны быстро забываются.
Вот так лаконично и точно я был посажен на место!
— Алексан Санна, а где вы живёте в санатории?
— В конце нашей территории стоят пять финских домиков для обслуживающего персонала. Один из них мой. Да я вам как-нибудь покажу.
Глава 7
Возвращались той же дорогой. Меня высадили около нашего корпуса, а Александра Александровна поехала дальше, на прощание назидательно предупредив меня:
— Не ходите под солнцем с непокрытой головой и больше спите, особенно по ночам. Сон для вас лекарство.
В номере я разделся, допрыгал до шезлонга и развалился, подставив бренное тело палящему южному солнцу. Мне было хорошо. Минут через пятнадцать в дверь постучали.
— Да-да!
— Можно к вам? — появилась медсестра Клава. — Меня просила Алексан Санна… В общем, вы ей должны какую-то рукопись.
— Клавочка, милая, не поленитесь, откройте мой чемодан, там лежит серая папка с чёрными тесемками. Нашли?
— Ага.
— Вот это самое и есть.
Я лежал с закрытыми глазами и думал о том, что отношения наши с Александрой Александровной приняли загадочную форму. Она мне говорит «вы», и я вынужден отвечать ей тем же. Я даже не осмелился спросить её, когда мы встретимся и встретимся ли вообще. Может быть, это минута слабости, о которой она жалеет? В конце концов она вольна поступать так, как ей заблагорассудится. Волевой, свободный, независимый человек. Недаром она вчера говорила, что одиночество — её философия. А что если подойти к Александре Александровне и сказать: «Здравствуй, Саня», а потом шлепнуть её по заднице ладошкой? От этой дурной мысли я начал хохотать.
С левого балкона высунулась лысая улыбающаяся голова.
— Привет!
— Привет.
— Я ваш сосед. Только что вселился. Красота-то какая! На каждом углу шашлыки, коньячок. Не хотите составить компанию?
— Нет.
— Напрасно. Никогда не откладывай на завтра то, что можешь выпить сегодня. А вот кто это сказал, не помню. Ну я побёг.
— А вы завтракали?
— Нет. А зачем?
— Ну-ну!
Голова исчезла. Балкон раскалился, наступала духота. Пойду-ка искупаюсь. Я оделся, взял полотенце и зашагал в сторону моря. Оказывается, море было поделено на участки, и каждый санаторий имел свой собственный кусок моря. Навстречу мне попалась моя соседка по столовой с раскормленным ребёнком. Она показала, куда надо идти. Я шёл вдоль деревянного забора. В калитке стоял страж. Он спросил:
— Вашу курортную карту.
— А я не взял.
— Пропустить не могу.
— Боитесь, что я море украду?
— Не положено.
Из калитки выбежала медсестра Клава.
— Дядя Ваня, это наш, пропустите.
На санаторном пляже было просторно. Под навесом стояли лежаки, а у воды загорали отдыхающие в шезлонгах. В конце пляжа с правой стороны шёл волнорез, там никто не купался. В тени четверо играли в преферанс, среди них — муж моей незабвенной соседки. Я зашёл за волнорез, разделся и поскакал в воду. Выбрался на глубину и поплыл, разбрасывая фонтаны брызг. Вот когда по-настоящему понимаешь, что такое море. Какая-то особая прохлада обняла меня, и самое любопытное то, что не требовалось никаких усилий, чтобы удержаться на воде.
— Блаженство! — закричал я во всю глотку. Я поплыл в сторону горизонта не оглядываясь, пока чей-то громкий голос в мегафон не скомандовал:
— Куда?! Назад! За буи не заплывать!
Я повернул к берегу. Накупавшись вволюшку, я не знал, куда себя девать. «Этак ведь от тоски загнуться можно», — подумал я. А не махнуть ли в город вечером, в ресторан? А что? Отдыхать так отдыхать. Раз я никому не нужен, то и мне никто не нужен. Чем ближе подступал вечер, тем настроение становилось всё гаже и гаже. У меня