Коновал - Виктор Гросов

Терех пришел позже. Я показал ему остатки.

— Зубами мучается.

Он уже осматривал кобылу раньше и помнил, что задние зубы у нее сильно стерты. В рот глубоко мы лезть не стали: она крутила головой и давала трогать себя ровно до той поры, пока ей самой это нравилось. По передним зубам тоже можно было судить о возрасте. Да и мокрых жвачек под яслями для начала хватало.

— Когда сено мягкое было, лучше ела? — спросил я.

— Лучше, — ответил Терех. — Я и говорил давать ей помягче. Да токмо ради одной кобылы никто стог не держит.

Вот и вся тайна. Никто вокруг не был слепым идиотом, ожидавшим человека из будущего. Терех знал про зубы, а конюх каждое утро выгребал пережеванное сено. Ларион тоже прекрасно знал, до чего она отощала. Но пока кобыла стояла на ногах, всерьез ею никто не занимался.

Мы с Ларионом договорились два дня выбирать ей из нынешнего запаса более мягкие охапки. Отдельного стога ради нее никто не трогал: в одной и той же укладке попадались стебли и потоньше, и погрубее. Конюх стал давать меньше за один раз, зато чаще, а остатки до моего прихода оставлял возле яслей.

— Работы ему прибавил, — сказал Ларион.

Конюх как раз перебирал охапку.

— Зато утром меньше выгребать будет.

— Еще посмотрим.

Это как раз устраивало и меня.

На следующий день мокрых комков оказалось почти вдвое меньше. Кобыла охотнее доедала мягкую часть и меньше шарила мордой по яслям в поисках того, что еще могла нормально прожевать. Ребра, разумеется, торчали по-прежнему. За сутки старую кобылу не откормишь, сколько вокруг нее ни ходи с умным видом.

Ближе к обеду в конюшню пришла Аксинья. С ней была одна из женщин Елены Ивановны; та сразу отправилась искать конюха, а Аксинья задержалась возле меня.

— Госпожа про рыжую спрашивает. Живот больше не прихватывало.

Ой, кажется мне нагло врут, вон как разглядывает. Неужели ради меня заглянула? Я ответил как полагалось по уходу за жеребой. Она повторила мои слова, чтобы запомнить, и посмотрела на худую кобылу.

— Эту тоже взялся вытягивать?

— Пока пытаюсь понять, в куда у нее корм девается.

Аксинья заглянула в ясли.

— В живот, куда еще.

Я показал ей влажный комок у борта.

— Часть она вот сюда выплевывает, прожевать не может.

Она взяла сено двумя пальцами, рассмотрела.

— Зубы?

О, а она соображает.

— Похоже. Терех давно говорил, что стерлись. Теперь корм подбираем такой, с каким справится.

Аксинья еще что-то хотела спросить, но в соседнем ряду конь издал короткий хрипловатый звук, похожий на всхлип. Через несколько мгновений он всхлипнул снова.

Она обернулась первой.

— Это кто там?

Мы подошли к гостевому стойлу. Серый мерин, которого я до того видел только мельком, стоял боком к проходу. Лошадь хорошая, крепкая. Шерсть чистая, сена полно. Мерин уперся верхними резцами в край деревянной перегородки и вытянул шею. Напряг мышцы под горлом, оттянулся назад и снова всхлипнул.

Это была прикуска. В моем прошлом еще часто говорили «криббинг».

Аксинья остановилась у прохода.

— Подавился?

— Нет. Погляди еще.

Мерин отпустил дерево и немного пожевал пустым ртом. Затем снова вцепился резцами в тот же край, напряг шею и коротко хрипнул.

— Воздух глотает, — сказал я.

Аксинья сперва посмотрела на меня, потом на полные ясли.

— Так корм перед носом.

— Вижу.

— И все равно воздух?

Она спросила с таким искренним недоумением, что я рассмеялся.

— Привык уже. Сыт он вполне.

Мы подошли ближе. На верхних резцах кромка была заметно стерта. Край перегородки мерин тоже порядком изгрыз: оставил борозды, а местами зубами отполировал дерево до гладкости.

Аксинья провела ногтем по одной выемке.

— Давно так?

— Судя по зубам, давно.

— А отчего?

— Бывает, конь подолгу в стойле стоит, от скуки и начинает. Еще у тех бывает, кому овса много дают. А потом отучить трудно.

Я позвал конюха, который присматривал за гостевым рядом. Он только махнул рукой.

— Этот серый с утра до ночи доску портит. Хозяин на другом ездит, а этого оставляет. Вчера вовсе не выводили.

— Овса сколько получает?

Конюх назвал меру. Для лошади, которая почти весь день стояла в стойле, давали щедро.

Я попросил передать хозяину, чтобы мерина чаще выводили. Овса ему стоило убавить: пусть дольше жует сено, получать зерно просто за красивые глаза незачем. Сам распоряжаться чужим конем я права не имел.

Конюха волновало другое.

— Край железом обить можно? А то он мне перегородку до весны съест.

— Обей, если хозяин заплатит. Только привычку этим не уберешь, найдет другой край.

Аксинья все еще смотрела на серого. Тот снова взялся за дерево и шумно втянул воздух.

— Чудной, — сказала она. — Стоит сытый и воздух жрет.

— Вот уж кому голод точно не грозит.

Она улыбнулась, но продолжать шутку не стала. Через несколько секунд снова вернулась к тому, зачем пришла.

— Про рыжую я поняла.

Перед уходом Аксинья еще раз оглянулась на серого мерина.

— Елена Ивановна такого сроду не видывала.

— Расскажешь — не сразу поверит.

— Сам покажешь, если спросит.

— Еще чего. Мне и кобыл хватает.

Она хохотнула и ушла, заставляя мои глаза пялится на ее походку.

Я нехотя вернулся к худой кобыле. Конюх как раз принес очередную небольшую охапку, причем стебли помягче выбрал уже сам. Под яслями лежало совсем немного мокрого сена.

Он показал туда носком сапога.

— Нынче и выгребать почти нечего.

Вот и отлично.

С вороным я решил сперва посмотреть обычное седлание от начала до конца. Про старую рану под седлом я уже знал, про покусанного паренька тоже. Теперь хотелось разобраться, когда и почему спокойный конь бросается на людей.

Ларион позвал Степана, одного из тех, кто обычно за ним ходил. С щеткой мужик вошел в стойло охотно, только правое плечо держал подальше от лошадиной морды.

Вороной обнюхал его рукав и остался стоять. Степан почистил ему шею и бока, затем прошелся щеткой по спине. Возле старой травмы конь дернул кожей, но стерпел. Потом Степан принес потник, положил на спину. Вороной оглянулся и на несколько секунд прижал уши. Вскоре опять потянулся к сену.

— Теперь седло, — сказал я.

Степан остановился.

— Его сам нести не стану. Я ему уже кафтан давал рвать, хватит.