Коновал - Виктор Гросов

— Еще раз пройди обоих после обеда, — сказал я. — Если у первого припухлость станет больше, зови меня. Если такая же останется, утром посмотрим.

Микита довольно заулыбался. Несколько дней назад он стоял бы рядом и ждал, пока все сделаю сам.

Я его к самостоятельности и приучал, хотя сам мог поплатиться головой.

Вернувшись к книгам, я долго листал записи по монастырским конюшням. Просматривал записи о жеребятах. Потом остановился на двух записях, сделанных с разницей в несколько дней. После одного перехода сразу несколько обозных коней освободили от работы. В одной книге записали расход на лечение, в другой — выдачу свежих лошадей на замену.

Я поискал дальше.

После другого перехода тоже пришлось лечить нескольких коней со сбитыми спинами. На дороге овса для них закупили заметно больше обычного. Может, просто совпало. А может, подводы перегружали или на стоянке меняли корм. Могли и седлать кое-как. По самим записям этого уже было не понять.

Здесь моих коновальских умений было мало. Я отложил книгу и потер лоб.

В будущем-прошлом такие вещи казались естественными. В большом хозяйстве никто в здравом уме не ездил лично к каждой корове смотреть, почему упал удой. Сначала выясняли, чем кормили и как поили. Проверяли ветобработки, смену группы, работу дояров. Иногда причина находилась в той области к которой сама корова не имела никакого отношения.

Правда, одна история особенно запомнилась. В хозяйстве, где я когда-то работал, был заведующий, который держал у себя ключи едва ли не от каждого сарая. Хотел казаться незаменимым. Без него нельзя было получить даже мешок кормовой добавки: приходилось искать человека, звонить ему, а потом еще ждать, пока приедет. Однажды он слег с температурой на три дня, и половина фермы занялась поиском ключей вместо работы.

Тогда мы ругались. Сейчас я его очень хорошо понимал.

Аксинья открыла дверь и вошла со сложенным полотном в руках.

— Все еще считаешь? — удивилась она.

— Пытаюсь.

— Елена Ивановна про рыжую спрашивает. Конюх говорит, овес уже можно давать как прежде.

— Сегодня пусть даст чуть меньше прежней меры. Если к вечеру все спокойно, завтра вернет обычную.

Аксинья кивнула и уже собралась уходить, но задержалась возле раскрытых книг.

— Чего ты там высматриваешь все же?

Я подвинул одну ближе к себе.

— Думаю, как мне людей выучить и после этого самому в Слободу не поехать.

Она присела на край лавки.

— Так плохо учи.

— Тогда поеду еще раньше.

— Это почему?

— Государь велел перенимать все полезное. Если молодые рядом со мной так ничему и не научатся, то грош цена такому коневалу.

— А если хорошо научишь?

— Тоже поеду, только уже за хорошую работу.

Аксинья пожала плечами.

— Значит, дело у тебя дурное.

— Вот… вот и читаю.

Она посмотрела на строки, хотя разобрать их с ее стороны было трудно.

— И что насчитал?

— Пока я сам каждое копыто смотрю, меня легко заменить тремя такими, как Микита. Они будут ходить по стойлам вместо меня.

Аксинья немного подумала.

— А чего самому по стойлам ходить, когда их много?

Я повернулся к ней.

— А как иначе?

— У госпожи пять сундуков с одеждой. Думаешь, я сама каждый раз крышку поднимаю, когда девке полотно понадобилось?

— Наверное, нет.

— Конечно нет. Иначе возле сундуков весь день просидишь. Одна выдает, другая приносит назад. Я вечером спрашиваю, сколько взяли и что осталось. Если полотно взяли, а рубах нет, тогда уже разбираюсь.

Она говорила про свое обычное хозяйство.

— А если та, что выдает, ошибется?

— Для того и счет держим. Сегодня ошиблась — завтра найдем. Хуже, когда никто толком не знает, что было и куда делось.

Я несколько секунд смотрел на нее.

— У тебя человек при сундуках может сам ничего не шить?

Аксинья нахмурилась.

— А зачем ему шить? Для шитья женщины есть.

— Зато он знает, кому сколько полотна выдали.

— Так ему за тем и велено смотреть.

Интересно, чего я сам не додумался. Дремучее средневековье? Куда уж там.

Микита мог сам заметить хромоту, другой парень — что конь бросил корм. Тереховы люди присмотрят за молодняком. Мне тогда и правда незачем бегать по каждой конюшне. Если все будут докладывать мне, я смогу сравнивать, где кони чаще травмируются и после какой дороги. Что им дают из корма и кто за ними ходит.

Я невольно улыбнулся.

— Аксинья, ты сейчас мне очень помогла.

— Чем? Я про сундуки сказала.

— Так мне о том же и надо было подумать.

Она подозрительно прищурила глазки, поднялась и разгладила ладонью край полотна. Уже у двери задержалась.

— Раз уж о Слободе заговорили… я рада буду, коли тебя туда отправят.

О как. Неожиданно.

— Спасибо.

— Только ты себе лишнего не бери в голову. Я Елене Ивановне служу. Если когда-нибудь придется выбирать между тобой и госпожой, я за нее пойду. И за ребенка тоже.

Я повернулся к Аксинье.

— А за кого еще тебе идти?

Она ожидала, кажется, обиды.

— Просто чтобы потом не говорил, что не знал.

Аксинья несколько мгновений смотрела на меня, затем буркнула:

— Про овес я передам.

— Передай.

Она вышла.

Я снова открыл записи по обозу. Теперь сверял даты переходов с расходами корма. Считал лошадей, которых освобождали от работы. Через некоторое время записал на отдельном листе первый переход: сколько было коней и сколько из них потом захромало.

Потом нашел следующий похожий случай.

Через два дня я снова пошел к Ивану Ивановичу. На этот раз взял только один лист с пометками.

Царевич принял меня после обеда. Он сидел у окна и разбирал бумаги. Сперва только указал на свободную лавку.

— Ну, Сухой, рассказывай. Что успел придумать?

— Хочу проверить одну вещь на нескольких конях.

Иван поднял глаза.

— Лечить?

— Лечить тоже. Только если конь захромал, мало мазать ногу. Надо знать, где он ходил и какую работу ему давали.

Я положил перед ним лист. Там были выписаны несколько случаев из монастырских книг: после двух переходов часть обозных коней освободили от работы, отдельно записали расходы на корм и лечение.

— Вот эти вернулись с одной дороги. Несколько потом хромали. Здесь у других сбиты спины. Может, дорога дурная или грузили лишнего.

Иван повел