Коновал - Виктор Гросов

— Ты чего это?

— Ешь. Чего добру пропадать.

— Так я пока тоже пропадать не собираюсь.

Старик отвел глаза и занялся своей миской.

К полудню я уже знал, что именно говорят обо мне люди. Иван Васильевич велел перенять все полезное у Сухого. Когда конское дело устроят, самого Сухого отправят обратно в Слободу под охраной. Последнюю часть так охотно пересказывали, что хотелось постучать болтунам по тыковке. Кто-то добавлял, что государь разгневан, кто-то уже слышал про какой-то суд. Один монастырский работник уверял другого, что Бельский привез приказ «доделать дело и везти на расправу». Откуда взялась расправа, никто объяснить не мог.

Микита с утра ходил непривычно тихий. Обычно он за час успевал спросить про хромоту, корм, подкову, прошлогоднего жеребца и еще что-нибудь, что попалось ему на глаза. Теперь только посматривал на меня.

Я терпел до тех пор, пока он в третий раз не взял из моих рук щетку раньше, чем я успел попросить.

— Микита, ты чего за мной хвостом ходишь?

Парень смутился.

— Так просто.

— Тогда просто отойди на два шага. Я и сам пока ложку до рта доношу.

Он постоял, потом все-таки выговорил:

— Богдан Яковлевич сказал, как научимся, тебя государю повезут.

— И?

— А что там будет?

Я поозирался и заговорщицки подозвал пальцем, тот наклонил голову, превратившись в слух. Я шепотом произнес:

— Если раньше меня узнаешь, обязательно расскажи.

Микита нахмурился, будто я отмахнулся от серьезного вопроса. Я и сам понимал, что вышло грубовато, только успокаивать его было нечем. О казни в грамоте не было ни слова, о милости тоже.

После разговора он ушел к мерину и принялся работать молча.

У ворот мне начали уступать дорогу. Один человек из монастырской челяди предложил сухие онучи, хотя вчера ругался, что я поставил ведро не туда.

За один день вокруг меня стало так много людей с выражением, которое я видел у хозяев тяжело больных собак моего века: еще надеются, а глазами уже прощаются.

Серый, к счастью, в государевых грамотах ничего не понимал. Он попытался стащить у меня ремень, за что получил по носу. После этого уселся рядом и начал чесать ухо задней лапой. Хоть кто-то вел себя нормально.

Ближе к полудню за мной пришел человек Ивана Ивановича.

— Государь царевич зовет.

Наверняка тоже про грамоту.

Иван ждал в небольшой горнице при своих покоях. Возле стола стоял подьячий, перед ним лежал чистый лист, рядом приготовили чернила. Сам царевич ходил от окна к двери и обратно.

Я поклонился.

— Государь царевич.

— Отец ответил на мою просьбу, которую я только отправил. Гонец еще не дошел, а ответ — тут. Богдан Яковлевич с гонцом разминулся совсем чуть.

Я промолчал. Иван остановился возле стола.

— Я еще раз напишу. Пусть оставит тебя при мне совсем.

Подьячий потянулся к перу.

Ох, плохо, не стоит так делать.

— Государь царевич, дозволь прежде слово сказать.

Иван повернулся ко мне.

— Говори уж.

Я посмотрел на подьячего. При нем продолжать не хотелось.

— Дозволь наедине?

Царевич неохотно его отпустил. Подьячий закрыл за собой дверь, и Иван снова прошелся по комнате.

— Говори. Только быстро.

— Письмо лучше не посылать.

Он резко остановился.

— Тебя отец велел вернуть под охраной, а ты мне советуешь молчать?

— Советую не спорить с государем из-за меня.

Иван нахмурился.

— Я с ним не собираюсь спорить. Я прошу оставить нужного мне человека.

— Ты уже просил, государь царевич. Государь ответил.

— И что с того? Он же не читал моего письма… Заранее все решил.

Приходилось подбирать слова. За разговоры с сыном про характер отца можно было поплатиться той самой шеей.

— Иван Васильевич решил раньше тебя. Если ты сразу напишешь еще раз, он может решить, что ты хочешь его переупрямить.

Иван тяжко вздохнул.

— Думаешь, отец нарочно велит прислать тебя раньше?

— Может. Хотя бы затем, чтобы при дворе никто не решил, что по настоянию сына государево слово можно изменить.

Царевич отвернулся к окну и напряг плечи.

— И что ты предлагаешь?

— Если начать прятать от людей то, что знаю, меня быстро раскусят. Если учить кое-как, выйдет еще хуже. Государь велел перенять полезное, значит, учить придется по совести. Зато вернуть меня велено после того, как дело будет устроено.

— Хочешь тянуть время?

— Хочу найти работу, которая сложнее и полезнее.

Иван усмехнулся.

— И долго ты так собираешься?

— Мне жить хочется, государь царевич. Буду искать, за что удержаться.

Он сел на край стола.

— И что же ты нашел?

Я не сразу ответил.

— Я полез в монастырские книги. Чую, там есть что придумать по коневальему делу. Надо разбираться.

Иван слушал, хотя все еще сердился.

— И каждый раз будешь находить себе новое дело?

— Если буду выдумывать пустое, ты сам меня остановишь. Я хочу, чтобы от работы был толк и государь видел, что рано заканчивать.

Царевич провел ладонью по бороде.

— Хитрый ты стал, Сухой.

Я промолчал.

— Неделю тебе даю.

— На что?

— Письмо отцу пока не пошлю. За неделю покажешь, ради чего тебя еще держать здесь.

Недели было мало, но хоть что-то. У меня еще не до конца сформировалась идея, но думаю, я ее дотумкаю.

— Благодарю, государь царевич.

— Рано благодаришь. Коли увижу, что только срок тянешь…

Он позвал подьячего обратно, но писать письмо так и не велел.

Во дворе Микита учил младшего держаться возле задней ноги, чтобы конь при ударе не достал его копытом. Парень делал все правильно.

Утром я попросил монастырские книги и устроился за столом в маленькой комнате при келарской.

Проще всего было придержать знания при себе. Миките показать одно, второму парню другое. Самые важные мелочи оставлять для себя. Тогда при каждой хромоте или колике снова побегут за Сухим. При тяжелом жереблении — тем более.

На это мог рассчитывать только дурак.

Бельский приезжал смотреть, чему я учу людей. Если через месяц выяснится, что молодые умеют ровно столько же, сколько в первый день, объясняться придется мне. Государю достаточно решить, что Сухой свою волю ставит выше приказа…

Поэтому утром я сам отправил Микиту осматривать двух коней после дальней поездки, а потом проверил за ним. У одного он вовремя заметил небольшую припухлость над путовым