Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

— Не выйдет из меня, ваше благородие, — сказал он, размазывая слёзы. — Отпустите вы меня, я в деревню пойду.

— Гаврила. Встань.

Он встал.

— Погляди на меня. Ты знаешь, отчего у тебя не выходит?

— Оттого, что дурак.

— Оттого, что ты хочешь сделать хорошо, — сказал я. — Ты, когда берёшься, о деле не думаешь. Ты думаешь, как бы не осрамиться. А руки, братец, это чувствуют лучше головы. Оттого они у тебя и трясутся.

Гаврила оглядел меня недоверчиво.

— И как же быть?

— А ты перестань стараться. Делай медленно и плохо, я разрешаю. Мне не нужно, чтобы ты сделал быстро. Мне нужно, чтобы ты сделал верно и с десятого раза. Понял?

Не понял он ни черта, разумеется, зато на другой день стал делать медленнее, и у меня на глазах вышла у него первая правильная закрутка.

А второй занимал меня совсем иначе.

Звали его Терентий, был он из тех, кого мне прислал Голиков из Вильны, лет сорока с небольшим, молчаливый, с тяжёлыми руками и с лицом, по которому ничего не прочтёшь.

У него выходило всё.

С первого раза, ровно, и объяснять ему не приходилось.

Он правильно взял закрутку в первый же день, хотя я ещё не показывал, как её крутить. Он подходил к лежачему с той стороны, с какой надо, и делал это не задумываясь. На второй неделе, когда я укладывал показательную повязку на ногу и заговорился с мужиками, он молча подвинул мне под пятку скатанное полотно, потому что иначе нога лежала неверно.

Я в тот раз обернулся и оглядел его с ног до головы.

— Ты где это видел, Терентий?

— Да так, ваше благородие. — Он опустил глаза. — Показалось, что так сподручнее.

Показалось.

Я эту подкладку под пятку показывал за полтора года троим. Никитину, Юлиусу и рябому. Это не покажется человеку, который до того таскал мешки. Её знает тот, кто уже клал такие повязки, и клал не один год.

Я его не спросил.

И не забыл. У человека, который молчит о своём прошлом, для молчания обыкновенно есть причина, и лезть в неё раньше времени значит потерять человека. А человек мне был нужен: из двадцати он был лучшим, и с большим отрывом.

Записал себе и оставил на потом.

А в середине февраля вышел манифест.

Государь учредил знак отличия Военного ордена, и я прочёл манифест дважды. Серебряный крест на георгиевской ленте, для нижних воинских чинов, за храбрость против неприятеля. Первая награда в истории этой империи, которую может носить рядовой солдат, а вовсе не дворянин и не офицер.

Петербург обсуждал это при мне неделю. В гостиных спорили, не уронит ли сие достоинство ордена. В офицерских собраниях толковали, что теперь мужик станет ходить с крестом, и одни возмущались, а другие, из тех, кто нюхал порох, отвечали им коротко и по существу.

А ко мне через два дня пришёл ответ из ведомства на мои двадцать одно представление.

Я вскрыл пакет и прочёл.

Шестеро, стоявшие со мною во дворе при мызе с ружьями, признаны достойными и представлены к рассмотрению, прочёл я. Ещё двое, подлекарь Мохов и фельдшер Ситников, представлены к медали за усердие по службе.

Остальные тринадцать отклонены.

И вот тут я дочитал до строки, ради которой всё и затевалось.

«Понеже означенные люди, состоя при госпитальной части в звании служителей и вольнонаёмных возчиков, действий против неприятеля не производили, к награждению знаком отличия Военного ордена представлены быть не могут».

Я перечитал это и аккуратно положил лист в папку, которую завёл нарочно.

Ничего. Я победил, хотя бы частично. Поглядим, что будет дальше. Изменить всю империю я сейчас не могу. Но когда-нибуь добьюсь большего.

Как говорится: «Великое начинается с малого!».

* * *

Шамшев упал двадцать второго числа, и узнал я об этом только на другой день.

За железом и парусиной для моих носилок он поехал сам, не доверив подмастерьям, потому что железо надо щупать руками, а парусину глядеть на свет, и в этом он не верил никому.

На обратном пути, у склада на Выборгской, воз его пошёл с обледенелого спуска боком. Шамшев мой соскочил придержать, поскользнулся и упал, ударившись виском о накат.

Встал он сам.

Выругался на подмастерье, на лошадь, на того, кто сыпал песок, и на мороз. Довёз мой товар, пересчитал, расписался у приказчика. Вечером был в мастерской и ворчал, что парусина редковата и что завтра её отвезут обратно.

На голову пожаловался один раз, и то мимоходом, сказав, что гудит.

И ушёл спать.

Утром его не добудились.

За мной прибежал подмастерье, и по одному его лицу я всё понял ещё в передней, и по дороге гнал извозчика так, что тот крестился.

Шамшев лежал в своей каморке при мастерской, на лавке, укрытый тулупом.

Он дышал.

Я услышал это дыхание с порога и остановился на полушаге, потому что оно было не такое, как у спящего. Оно шло глубоко, редко, с задержкой, и в конце каждого выдоха стояла пауза, которой быть не должно.

— Порфирий Данилыч.

Он не отозвался.

Я взял его за плечо и встряхнул, сперва легко, потом сильно, потом крикнул ему в ухо.

Ничего.

Дальше я работал быстро, и руки делали всё сами, а голова тем временем считала и складывала.

Пульс я нашёл медленный. Сорок восемь в минуту у человека, у которого вчера было семьдесят.

Зрачки.

Я поднял ему веки и поднёс свечу, и вот тут у меня внутри всё оборвалось.

Правый зрачок я увидел широким, и на свет он не отзывался вовсе. Левый оставался узким и на огонь свечи сузился ещё.

Разные зрачки.

Я взял его левую руку, поднял и отпустил. Она упала. Поднял правую, отпустил, и она пошла вниз медленнее, с остатком собственной силы.

Правый зрачок шире. Левая сторона слабее.

Висок.

Я ощупал ему голову и нашёл над правым ухом, чуть выше, припухлость с ладонь, мягкую, и вдавления под ней не было. Кость под ней была целая, и это не меняло ничего.

Я отошёл от лавки и с минуту стоял, глядя в стену.

Потому что всё уже было ясно, до последней запятой.

Вчера он ударился виском, встал, ругался, работал, считал мою парусину и жаловался на гул