Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

— И что же вы ей сказали?

— Ничего. — Она пожала плечами. — Я сказала, что тоже слышала об этом лекаре доброе. А после мы с ней подружились и вот второй год дружим, и всё из-за вас. Она, к слову, полагает, что вас надобно женить, и уже подобрала три партии.

— Господи, — усмехнулся я. — Представьте себе, я уже много раз слышал такие предложения.

— Я её отговариваю, — невозмутимо сказала Веженская. — По моему разумению, вы из тех, кого женить бесполезно, вы женаты на своём деле.

Я предпочёл не отвечать.

— И третье, — сказала она, и голос её переменился. — Третье вам покажется пустым, а вы дослушайте и запомните.

— Слушаю.

— Я вдова, сударь, и богатая. За мной стоит имя, деньги и родня, а родни этой у меня по трём губерниям столько, что я сама всех не упомню. — Она сложила руки. — Так вот. Ежели вам когда-нибудь и где-нибудь понадобится человек, дверь, слово или подпись, вы напишете мне. Не намекнёте, не попросите деликатно, а прямо напишете: надобно то-то. И я подниму тех, кто мне не откажет.

— Елизавета Юрьевна…

— Помолчите, я не закончила. — Она подняла ладонь. — Я знаю, что вы сейчас скажете. Что не берёте одолжений, что предпочитаете казённым порядком и что не желаете быть должным. Мне Анна Гавриловна и это про вас рассказала.

Анны Гавриловны тем временем с нами не было. Она оставилась нас, чтобы мы могли поговорить наедине.

— Так к чему вы ведёте? — уточнил я.

— Так вот, сударь. Это не одолжение. — Веженская подалась вперёд. — Это долг. Мой. И покуда вы его не востребуете, я хожу должницей, а я этого не люблю. Сделайте милость, дайте мне когда-нибудь с вами расплатиться.

Крыть было нечем.

— Хорошо, — сказал я. — Напишу.

— Вот и славно.

Дальше мы говорили о пустяках, и в этих пустяках я и услышал то, за что ухватился.

Речь зашла о её доме, и она пожаловалась, между прочим, на родню.

— Третий год требуют бумаги покойного мужа. Пишут вежливо, приезжают ласково, а суть одна: отдайте нам конторские книги и переписку. Будто бы для памяти о дорогом дядюшке.

— А он кем был, ваш покойный муж?

— Служил по комиссариатской части, — сказала Веженская равнодушно. — Немолод был, старше меня много. Тридцать лет просидел на сукне, коже и провианте, умер восемь лет назад, и после него осталось два сундука бумаг, которые никто не разбирал, потому что некому.

Я слушал и глядел в окно, чтобы она не увидела моего лица.

Тридцать лет по комиссариатской части. Сукно, кожа, провиант. Два сундука бумаг, переписки и конторских книг, которых не разбирал никто. И родня, которая третий год ласково просит их себе.

— И что же, не отдаёте?

— Не отдаю, — сказала она. — Из упрямства. Мне их и глядеть незачем, я в этом ничего не смыслю, а им, выходит, зачем-то надо.

— Не отдавайте, — сказал я.

Веженская уставилась на меня очень внимательно.

— Вы что-то знаете, сударь?

— Ничего я не знаю, Елизавета Юрьевна. — Я сказал это ей в глаза, и это была чистая правда. — Знаю одно правило. Ежели у человека третий год ласково просят бумаги, которых он сам не читал, то бумаги эти чего-то стоят. И читать их надобно раньше, чем отдавать.

— Сударь, я в них не пойму ни строки.

— И не надо. — Я поднялся. — Просто не отдавайте. А придёт время, я вас, может статься, попрошу их показать. Вы ведь сами сказали, чтобы я просил прямо.

Она медленно улыбнулась.

— Вот. Уже лучше. Просите.

* * *

Гвардия выступила в феврале.

Полки шли через город, играла музыка, народ стоял вдоль улиц, и Дарья Гавриловна при мне опять собирала корзины, которых хватило бы на осаду небольшой крепости. Всё было как в прошлый раз, только Сергей уезжал другим человеком.

Разговор у нас вышел накануне, вечером, в его комнате, где он укладывал вьюки.

Я принёс ему то, ради чего пришёл. Перевязочный пакет из первой нашей сотни, зашитый в вощёную бумагу, с печатью двора.

— Это что?

— Это, Сергей Петрович, нынешнее моё изобретение. Внутри холст, проваренный и высушенный, корпия и тесьма. Всё чистое, руками не тронутое. Носи в ранце.

Он повертел пакет в руках.

— А открывать как?

— Надорвёшь по нитке, вот тут. Только не заранее и не из любопытства, иначе вся польза пропадёт. — Я сел на его сундук. — И слушай главное. Пакет этот не для тебя.

— А для кого же?

— Для того, кто над тобой нагнётся. — Я повернулся к нему. — Ты, положим, лежишь и памяти в тебе нет. К тебе подбегает солдат с грязными руками и начинает рвать на бинты свою рубаху, которую он не менял три недели. И вот тут ты, лежачий, уже ничего сделать не можешь. А пакет у тебя в ранце может. Он ему даст чистое.

Сергей оглядел вощёную бумагу уже иначе.

— Хитро, — сказал он. — Михайло, а ведь у нас в полку про такое и не слыхали.

— Услышат. Двести штук ушли инспектору, и ежели дело пойдёт, их станут делать тысячами.

Он положил пакет поверх вьюка, бережно, и сел напротив.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе одну вещь скажу, а ты не смейся.

— Не стану.

Сергей помолчал, собираясь.

— Я, когда в первый раз уезжал, полагал, что еду за отечество. — Он потёр колено. — И ведь не врал, я в это верил. А нынче гляжу назад и вижу, что врал, только себе. Мне было двадцать три года, и я ехал показать себя. Понимаешь? Чтобы вернуться с крестом, чтобы отец на меня поглядел иначе, чтобы в собрании про меня говорили. Отечество было при этом, да только вторым номером.

— А теперь?

— А теперь наоборот. — Он повернулся ко мне. — Теперь я знаю, как оно выглядит. И знаешь, что самое скверное? Не бой. Бой короткий. Скверное после боя.

Он замолчал, и я не подгонял. Лучше сейчас его послушать. Дать выговориться.

—