Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Робек долго молчал.

— И тогда звание вам дадут сами, — проговорил он наконец. — Чтобы объяснить, кто эти люди, которые уже везде работают.

— Именно.

— Хитро. — Он покачал головой. — Хитро и бессовестно, как всё, что вы делаете. Знаете, что меня в вас пугает, Салтыков? Вы всякий раз обходите правило так, что формально его не нарушаете.

— Я его и вправду не нарушаю, Михаил Михайлович.

— В том и беда.

Двадцать человек мы набрали за три дня.

Отбирал я сам, по одному признаку, который здесь никому бы не пришёл в голову. Ни грамота, ни сила меня не занимали. Я глядел, слушает ли человек, когда ему объясняют.

Одиннадцать взяли из моих же выздоравливающих, из тех, кто зимой таскал раненых и уже понимает, зачем всё это. Четверых дал Голиков письмом ещё из Вильны, прислав с обозом. Пятерых нашли на дворе за Рогаткой, из слободских.

Первый урок я дал сам, в мастерской у Шамшева, потому что другого места не нашлось.

Стоял стол, на столе лежала корпия, стояло ведро с известковой водой, и двадцать человек в фартуках глядели на меня так, как глядят на барина, который сейчас скажет что-то непонятное.

— Слушайте меня, — начал я. — За полгода я выучу вас трём вещам. После этого всякий из вас станет стоить дороже, чем стоит нынче, и вот в чём тут дело. Лекарей в этой стране мало, и больше их не станет. А больных много, и их станет ещё больше. И тот, кто научится делать за лекаря половину его работы, будет нужен всегда и везде.

Они слушали. А я добавил:

— Начнём с самого простого и самого трудного. С рук.

Я закатал рукав и опустил руку в ведро.

* * *

Записка от Хотяинцевой пришла в конце недели.

Анна Гавриловна извещала, что хворает скукой, что лекарь её бросил на всю зиму и уехал воевать, а нынче, воротившись, не является вовсе, и что ежели он не приедет в четверг к восьми часам, она сочтёт себя брошенной окончательно и станет об этом рассказывать.

Поехал я с трубкой, потому что за зиму так и не получил ни одного письма о её здоровье и не знал толком, как она.

Приняла она меня в той же малой комнате за гостиной, полулёжа на кушетке, и первое, что я сделал, войдя, было не поклон.

Я поглядел на её лицо.

Румянец на скулах побледнел и почти сошёл. Дышала она ровно. Сидела высоко, на поднятом изголовье, том самом, которое мой столяр делал ей осенью.

— Ну, — сказала она вместо приветствия. — Долго вы намерены разглядывать меня с порога?

— Покуда не разгляжу.

— И что же вы там разглядели?

— Что вы, Анна Гавриловна, за зиму не померли, а напротив, похорошели.

— Вот с этого и надо было начинать. — Она протянула мне руку. — Садитесь. И рассказывайте.

Слушать она умела так, как не умеют девять человек из десяти.

Я рассказал ей про Вильну и про мост, про обоз и про четыре госпиталя, которых нет. Она не ахала, не прижимала рук к груди и не перебивала, зато задавала вопросы, и были они такие, что я дважды поймал себя на желании их записать.

— Погодите, — сказала она на середине. — Вернитесь назад. Вы сказали, что у вас на дворе четыреста человек стояли на морозе, а госпиталя не было. И что вы заняли деревню. А теперь ответьте мне на одну вещь. Вы им платили?

— Расписками по форме.

— И по ним заплатят?

— Заплатят. Я послал копии в три места.

— Ага, — сказала Хотяинцева с удовольствием. — Вот это, сударь, я в вас и ценю. Всякий бы занял деревню, а расписку дал не всякий. — Она повела веером. — Дальше.

Про Пултуск я рассказывал коротко, подробностей не давал, и она это заметила.

— Вы пропускаете.

— Пропускаю.

— Отчего? Я не барышня и в обморок не паду.

— Оттого, Анна Гавриловна, что рассказывать это незачем. Там нечего рассказывать, там всё одинаковое.

Она поглядела на меня и вдруг переменила тему, и я был ей за это благодарен.

Слушать её было ещё занятнее, чем рассказывать.

За зиму Петербург, как я понял из её рассказа, прожил свою собственную войну, и шла она по гостиным. Кто уехал к армии и кто устроился при штабе, не выезжая из города. Чьи сыновья в гвардии. Кто разорился на подрядах и кто, напротив, поднялся. Что теперь носят и что перестали носить, потому что французское вышло из моды, и дамы, вчера говорившие по-французски, нынче объявляют, что дурно им владеют.

— А про вас, сударь, говорили всю зиму, — сообщила она между делом.

— И что же?

— Разное. — Она прищурилась. — Осенью говорили, что вы уехали за чинами. Зимой, когда пошли вести из-под Пултуска, замолчали. А нынче рассказывают, что вы там с саблей стояли над ранеными и что вас государь непременно заметит. Я эти россказни, разумеется, не поощряю.

— Разумеется.

— Я их распространяю, — невозмутимо сказала Хотяинцева. — Поощрять и распространять есть разные вещи.

Слушал я её сердце долго.

Первый тон хлопал у неё, как и прежде, за ним шло всё то же урчание, и ритм по-прежнему сбивался, вставляя лишние шаги, я насчитал три за минуту. Ничего из этого не ушло и уйти не могло. Зато и не прибавилось. Внизу, сзади, где осенью стояла сырость, теперь было суше.

— Капли принимаете?

— Принимаю. Мейер ваш ездит, считает пульс и глядит на меня с таким ужасом, какой приберегают для пороховой бочки при свечке.

— Соль?

— Щепоть, и я на вас за это сердита. Повар мой плачет.

— Лестница?

— Со ступеньками у нас мир. Я хожу медленно и всем говорю, что берегу платье.

Я убрал трубку.

— Анна Гавриловна, скажу прямо, потому что вы этого ждёте. Хуже вам за зиму не стало, и это в вашем положении не «ничего», а победа. Дверца ваша в сердце как заедала, так и заедает. Зато лёгкие суше, чем осенью, ритм не хуже, и спите вы лёжа. Стало быть, мы держимся, и держаться можем годами.

— Годами, — повторила она и