Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

Я молчал, потому что всё, что мог сказать, было бы глупостью.

Всю осень и зиму. Этот сухой, ровный, тяжёлый человек всё это время носил в себе, что оба его младших сына на войне, и не сказал жене ни слова, и писал ей бодрые письма, и ходил в присутствие, чтобы не сидеть дома.

— И что вы ей скажете теперь? — спросил я.

— Правду. — Отец наконец повернулся ко мне. — Что один воротился целый и при деле. А другой с перебитой ногой, и нога при нём останется, потому что первый её сохранил. — Он подумал. — И что у неё, стало быть, три сына, а не два с половиной, как она полагала все эти годы.

Он спустился к саням и уже оттуда сказал, не оборачиваясь.

— Ты ей напиши. Своей рукой. Она письма твои хранит, все, что были, и перечитывает. Я видел.

И уехал.

А я стоял на крыльце, покуда сани не свернули, и думал о том, что за полтора года в этом веке я выучился читать людей по лицам, по пульсу и по дыханию, а вот собственного отца прочесть не сумел ни разу.

Скрытный, тяжёлый человек. Но добрый.

Последнее я знал наверняка, и оно меня радовало особенно.

* * *

Бумага из ведомства пришла в тот же день, к вечеру.

Пакет мне подали казённый, с печатью, и в нём лежало представление к наградам по госпитальной части за минувшую кампанию. Список тех, кого главный инспектор счёл достойными, с изложением заслуг при каждом имени.

Я сел к столу и стал читать.

Первым шёл сам Виллие, и это я понимал. Дальше генерал-штаб-доктор, дальше лекари главного полевого госпиталя, дальше смотрители.

Своё имя я нашёл в середине первого листа.

«Лекарь Салтыков, состоящий при главном инспекторе, за устройство подвижного лазарета, за спасение раненых при отходе и за особые труды по госпитальной части».

Я перечёл эту строку дважды и поймал себя на том, что мне приятно до глупости, как мальчишке.

Потом я взял второй лист, дочитал до конца и вернулся к началу.

И стал читать снова, уже иначе. Не ища себя, а ища других.

Голиков был. Лещёв был. Никитин был, и это меня обрадовало больше собственного имени. Дальше шли полковые и штаб-лекари, за ними аптекари.

Я дочитал до последней строки, отложил лист и некоторое время сидел неподвижно.

А потом пересчитал.

Сорок одно имя насчитал. Из них тридцать семь с лекарским званием или чином, три чиновника и один смотритель.

Но тех, кого я искал, в списке не было.

Стало быть, ещё одна война всё-таки началась.

Не было в списке ни одного человека без чина, с которыми я вёл эту войну. Никого не наградили.

И разбирался я с этим до пения петухов.

Список лежал передо мной, и я шёл по нему сверху вниз, отмечая карандашом на отдельном листе тех, кого там нет.

Служитель Ефим Тюрин, приданный мне от госпиталя Голиковым. В Заборье, под картечью, вынес на себе шестерых, и одного из них вытащил с открытого места, куда никто больше не пошёл.

Мой возчик Сила Гущин, развернувший подводу на простреливаемой дороге и вывезший четверых, когда всякий разумный человек гнал бы прочь.

Подлекарь Степан Мохов, мой помощник на обратной дороге, считавший закрутки под огнём и снявший две неправильно наложенные, чем спас человеку обе ноги.

Фельдшер Прохор Ситников, тот самый рябой, который у меня трое суток стоял у ворот и разбирал поступающих, и от трёх его вопросов зависело, кто нынче доживёт до утра.

Четверо служителей и возчиков, стоявших со мной во дворе при мызе с семью ружьями на всех.

Двадцать один человек.

Из них шестеро с ружьями, и этих я представлю хоть завтра, потому что они дрались с неприятелем, и это понятно всякому. А пятнадцать не стреляли ни разу.

Наутро я поехал к Робеку.

Михаил Михайлович выслушал меня до конца, ни разу не перебив, потом взял мой лист, прочёл его и положил на стол.

— Не выйдет, — сказал он. — Не сможем мы им награды организовать.

— Отчего?

— Оттого, Салтыков, что вы принесли мне список людей, которых не существует.

— Не существует? Господин Робек, ни в чём вас не осуждаю. Но видели бы вы, что они там сделали, — нахмурился я.

— Не глядите на меня так, я говорю не своё мнение, а порядок. — Робек постучал пальцем по листу. — Представлять к награде можно того, кто состоит в звании. Есть звание, есть человек, есть послужной список, есть чин, который его подписывает. Извольте, поглядим ваших.

— Давайте посмотрим, — согласился я и присел напротив.

Он взял карандаш.

— Служитель госпитальный. Это, сударь, прислуга. Прислугу в русской армии к наградам не представляют отродясь, и не оттого, что она хуже, а оттого, что её положение заведено как положение работника, — говорил Робек. — Дальше. Возчик. Это вольнонаёмный мужик, он в армии вовсе не служит, он ей нанят с подводой. Дальше. Подлекарь и фельдшер, тут легче, звания есть, и представить их можно, только представляют их обыкновенно за усердие по службе, и медаль им выйдет не боевая. И, наконец, вот это.

— Что, и носильщика обделят? — поинтересовался я.

Он поднял на меня глаза.

— Носильщик. Такого звания в русской армии нет, Салтыков. Ни в одном штате, ни в одном расписании. Вы его выдумали сами и сами же выучили этих людей. Я вам верю, что они делали то, что вы пишете. А представить мне некого, потому что в бумаге такого человека не существует.

Я сидел и молчал, и злость во мне поднималась всё жарче и жарче.

Потому что в словах его я слышал никакую не отговорку. В них была правда, скверная, отлитая правда этого века.

Дело не в том, что это Робек мне помогать не хочет. Просто таков век.

Ткните этой армии пальцем в человека, который вчера под картечью вынес на себе шестерых, и она скажет вам одно. Не вижу. И не соврёт. Она его действительно не